Вернуться к История гафурийского района

Солепромышленники и служилые люди Табынского Усолья. 2 часть

Второй период промышленного освоения

Только в конце 1720-х гг. Табынским Усольем вновь заинтересовались солепромышленники. На сей раз это была компания купцов-предпринимателей из Балахны, в которую входили Ефрем Винокуров с сыном Андреем, Василий, Пётр и Гаврила Осокины, Михаил Ловушкин и Иван Утятников. Из этих лиц наиболее известными впоследствии стали Пётр Игнатьевич и Гаврила Полуэктович Осокины. Выходцы из монастырских крестьян нижегородской вотчины Троице-Сергиевой лавры, они в 1720-х гг. разбогатели на поставках продовольствия в Петербург, продолжили предпринимательскую деятельность, открыв солеваренные предприятия в Балахне, под Кунгуром и на Табынском Усолье, а затем основали ряд металлургических заводов на Урале. В конце XVIII в. внук Гаврилы Полуэктовича Иван Петрович Осокин сосредоточил в своих руках огромное горнозаводское хозяйство Осокиных, став одним из крупнейших заводчиков России[1].

Инициатором основания нового солеваренного предприятия на Табынском Усолье был Ефрем Иванович Винокуров, балахнинский посадский человек. Трудно сказать, почему именно он предложил компаньонам вложить средства в это предприятие, это могло быть связано с его хорошей осведомлённостью о местности Табынского Усолья. В XVII – начале XVIII вв., даже в периоды относительного спокойствия и благополучия, русское население Табынского края было малочисленным, а потому простые совпадения фамилий маловероятны. Вероятно, он был родственником (братом?) вышеупомянутого Мокея Винокурова, который в 1699 г. был пятидесятником или сотником усольских стрельцов, вместе с ними и от их имени подавал челобитную с жалобой на Беккула Беккенина[2]. В таком случае, Ефрем тоже мог быть усольским стрельцом и жить в Соловарном городке, следовательно, знать о соляном промысле не понаслышке.

Ещё один персонаж, принявший самое прямое участие в восстановлении Табынского промысла, был Иван Дорофеевич Утятников, тоже житель Балахны. Снова не случайно совпадение с фамилией Максима Фёдоровича Утятникова, который в 1696 г., будучи отставным усольским стрельцом, дал запись на половничество приказчику Василию Протопопову[3]. Доля вложенного капитала Ивана Утятникова, по сравнению с его компаньонов, была минимальной[4], но в его обязанности входило постоянное присутствие на промысле и непосредственная организация производства, что также могло быть связано с хорошим знанием осваиваемой местности. Кроме того, известные в последующем его тесные личные контакты с башкирами предполагают знание тюркского языка. Он сам мог быть усольским стрельцом или же происходить из стрелецкой семьи, вероятно, он даже родился на Усолье. Есть основания считать, что инициативу возрождение Табынского соляного промысла взяли на себя бывшие стрельцы (или их ближайшие родственники) Соловарного городка, сумевшие заинтересовать в этом предпринимателей-земляков.

18 декабря 1729 г. и 8 января 1730 г. Ефрем и его сын Андрей Винокуровы подали два прошения в Камер-коллегию, в которых объявляли, что «отискали де они соляные ключи … в Уфинском уезде в ростоянии от города Уфы во сте верстах по Белой реке в сторону девять вёрст, где в прежних годех у тех ключей был пригород, звание Табынской, и на тех ключах в прежних годех бывал соляной завод»[5]. Просители «требовали» (?) возобновить соляной завод, для чего следовало передать им соляные ключи с прилегающими угодьями. Восстановление они предполагали осуществить собственным «коштом». Уже 12 января 1730 г. в Уфу к воеводе был послан указ, по которому велено выяснить, действительно ли существуют ключи, кому они принадлежали ранее и кому ныне принадлежат окружающие их угодья. Из Уфы для «свидетельства» был послан дворянин Фёдор Жилин, который подтвердил и дополнил сведения, представленные Винокуровыми в прошении.

В частности, он указал, что «в урочищах де онои соляные ключи в башкирских вотчинах»[6]. 30 мая 1730 г. последовал указ императрицы Анны Иоанновны и наказ Камер-коллегии, чтобы соляные ключи «помянутым просителям Винокуровым с товарыщи отдать против того (так же – В.К.), как отдача и владение было прежних тех соляных заводов владельцов». При этом особо было оговорено: «а ежели вышеписанныя ключи имеютца подлинно в башкирских вотчинах, и тое землю оным балахонцом Винокуровым у них, башкирцов, нанять или купить добровольно, дабы обиды и тем промыслам остоновки и помешательства не было»[7]. Как видим, правительство придавало особое значение вопросу обеспечения промысла земельными угодьями, не затрагивая при этом интересы соседних башкир – насколько известно, ранее этот вопрос таким образом никогда не ставился накануне наделения солепромышленников землёй.

За минувшие два с лишним десятилетия положение Башкирии в составе Русского государства сильно изменилось. Царское правительство, в связи с тяготами Северной войны, фактически отказалось от военного подавления башкирского восстания 1704–1711 гг., перейдя к политике умиротворения[8].

После разрушения Табынского соляного промысла и Соловарного городка местность надолго запустела, следовательно, как предполагала царская администрация, окрестные башкиры могли явочным порядком завладеть территорией. Чиновники остерегались идти на обострение отношений. 12 октября 1730 г., в соответствии с императорским указом, Уфимской провинциальной канцелярии было велено «послать по наказу нарочного из дворян и подьячего, которым, приехав, велено собрать окольных волостей сторонних старинных людей башкирцов и при них соляныя места освидетельствовав, взять у них, башкирцов, скаски … оные соляные места оным владельцом (солепромышленникам, владевшим этими угодьями ранее – В.К.) были отведены для строения заводов на чьих землях… також оные заводы были в отводе как Соловарного городка жителем … буде оные отводы показанным владельцом Клушину, Кафтанову и Ушакову отведены были по указом, то на оных местах возобновить и поставить грани … а ежели о вышеписанной земле … будет спор и явитца в башкирских вотчинах, то оным Винокуровым с товарыщи велеть нанять или купить или подрядить добровольно»[9]. Власти предполагали развернуть следственное дело об этих угодьях с опросом «сторонних» людей.

Но следствие не понадобилось. Как сообщал в своём «доезде» (отчёте о поездке на соляные ключи) тот же Фёдор Жилин, по приезде он собрал «окольных разных волостей и деревень жителей башкирцов … и татар» и зачитал выданный наказ. Но башкиры Табынской волости без всяких споров признали права солепромышленников на эту территорию и согласились возобновить грани[10]. Возможно, сказалось красноречие Ивана Утятникова, который присутствовал на собрании, или ожидания табынцев, рассчитывавших на подарки: «против прежних владельцов (получается, и раньше солепромышленники, бесспорно владевшие промыслом, делали подарки – В.К.) платить им, башкирцом, в помощь ясака по рублю на год (корова в то время стоила 2 руб., куница – 80 коп. – В.К.), да про их собственные нужды из их башкирского железа (! – В.К.) делать им, Утятникову с товарыщи, по топору да по ножу, да по косе на год безденежно»[11].

Ошибаются исследователи, которые определяют сумму платежа солепромышленников башкирам в 15 руб.[12] Данные, которыми они оперируют, появились не в 1730, а в 1737 г., когда солепромышленники хлопотали о возмещении убытков, понесённых от разорения разрушенного к тому времени Табынского промысла, и представлены они были в Главную соляную контору. С 1730 по 1735 г., когда был разрушен промысел, размеры платежа башкирам, очевидно, были пересмотрены, он был увеличен на 1 руб. и на один «брюш», инструмент для изготовления бортей. Но ещё 13 руб. эти авторы посчитали из другой «статьи расходов». Как сказано в ведомости, «и укладу на которое дело за уголья и кузнецам за работу в даче бывает по 13 рублёв», т. е. эти 13 руб. тратились на заготовку древесного угля для кузницы и оплату труда кузнецов за целый год, а не для того, чтобы изготовить башкирам те самые вышеперечисленные топор, нож, косу и брюш (покупная цена топора составляла 20 коп., все остальные предметы имели примерно такую же цену). Вместе с платежом башкирам и, отдельно, с платежами на содержание кузницы сумма годового расхода солепромышленников составляла в итоге 15 руб.[13]

По договору признавалось право солепромышленников владеть соляными ключами и прилегающими угодьями: «договорились нынешних просителей и заводчиков города Балахны посацких людей Винокурова с товарыщи с компанейщиком ево балахонцом же Иваном Утятниковым в такой силе, чтоб им, Утятникову и компанейщиком ево владеть … прежних владельцов соляными ключами, что по реке Усолке, варницы строить и соль варить и дворами селитца, а в урочищах прежних владельцов на строение и на дрова лес рубить и сено косить и пашню пахать против прежних владельцов, которые урочищи в наказе упомянуты грани они (башкиры – В.К.) возобновят»[14].

В документе перечислялись имена наиболее авторитетных башкир Кесе-Табынской волости, которые участвовали в заключении договора: Килтей и Сюяргул Сююндюковы (потомки, внуки? Телева Янбахтина), Темис Четукаев, Сабак Зиянбердин (Субак-мулла, старший сын Джианбирде Байшугурова), Мавлюш Беккулов (Мауляш, сын упоминавшегося Беккула Беккенина), Илиш Сигеев, Ашир Апасев (Султан-Ашир, сын Абаса, четвёртого сына Джианбирде), Пышлан Васкин, Мамка (Мамкей) Кадыров, Рахмангул Уразов[15]. Некоторые из этих имён неизвестны, вероятно, они погибли во время восстания 1735–1740 гг.

Итак, по указу Камер-коллегии и под руководством Ивана Утятникова в 1730 г. началось восстановление соляного промысла. Работы велись энергично, как сообщали «компанейщики» в Соляную контору, уже в 1731 г. на Табынском промысле действовали две соляные варницы, использовавшие рассол из одного соляного колодца[16]. В 1732 г. на Табынском и на расположенном в Кунгурском уезде Бардинском промыслах «ещё строением в совершенство приходят восемь варниц, в которых надеются варение соли начать в том 1732 году». Ко времени разрушения Табынского промысла на нём действовало 6 варниц[17].

Полных данных о развитии производства нет, о его масштабах можно судить по количеству продаваемой соли. В 1731 г., хотя производство началось только с июня месяца, было продано 219 пуд. 8 фунтов табынской соли, в 1732 г. – 695 пуд. 20 фун. Соль отправлялась в Уфу и Каракулино. Видимо, большая доля производимой соли складировалась для продажи в Нижнем Новгороде, но вывезена была только в 1733 г.[18] Этот год, очевидно, был переломным, в общей сложности тогда продали 43 886 пуд. 5 фун. соли (в Нижнем – 38 748 пуд.), сбывали соль также в Уфе, Каракулине, Бирске, Мензелинске, Заинске, Старошешминске и Новошешминске. Следовательно, в 1732 г. были введены в действие ещё четыре варницы, которые обеспечили значительный подъём производства и продажи соли. В 1734 г. было продано 7991 пуд. 11 фун., в 1735 г., год разорения завода, 32212 пуд. 24 фун., в 1736 г. распродавалась оставшаяся соль – 2241 пуд. 14 фун.[19]

Всего с 1731 по 1736 г. с Табынского промысла было продано 86 061 пуд. 35 фун. соли. Продавалась она по 12 коп. за пуд, итого на сумму 10 327 руб. 42 ½ коп. Промысел был возобновлён с условием платежа пошлины по 5 коп. за пуд, следовательно, казна должна была получить 4303 руб. 9 ½ коп. В целом перспективы производства были благоприятны. Как в 1737 г. писал Иван Утятников, если бы не разорение, то соли можно было вываривать ежегодно по семьдесят тысяч пудов[20]. Но в первое время производство требовало инвестиций и вырученные от продажи соли деньги не перекрывали понесённых расходов. О вложениях в Табынский промысел промышленники сообщали следующее: «В строении де варниц и цренов и в росольные трубы в фантан и в кладные анбары у варниц и на пристани и во всякое заводское строение и в лесах на чистку дорог, а на речках на дело мостов издержано от 1730-го по 1 числа ноября 1734 году 11279 рублёв»[21]. В документе упомянуты рассольные трубы, промышленники провели на промысле грандиозные работы по бурению скважин, причём настолько успешно, что рассол из какой-то скважины забил фонтаном.

Упомянутые работы по восстановлению Табынского промысла требовали привлечения квалифицированных специалистов. Ещё в 1731 г. солепромышленники писали, что «в работу работных людей нанимают из Нижегородского, Балахонского и Юрьевца Повольского уездов с великою передачею, ибо вышеречённые промыслы от … городов Кунгура и Уфы в дальном расстоянии, а в Кунгуре и в Уфе и в уездах нанять некого»[22]. Собственных денег на все расходы не хватало, поэтому солепромышленники стали просить ссуду у государства. Ссуда была им предоставлена. Как сообщается в Резолюции Кабинета министров от 7 июля 1737 г., «в 734 году, по прошению их (солепромышленников – В.К.), на оный соляной промысл для размножения выдано им из Соляной конторы денег 8000 рублей, и взято де с них обязательное письмо с поруками, оныя заплатить со оных промыслов солью в 735 и в 736 годах, и те де деньги все издержаны на оный промысл на дворы и на припасы»[23].

Как и в былые времена, солепромышленникам были отведены сельскохозяйственные угодья поблизости от промысла, где начали расселять работных людей. По данным на лето 1735 г., близ промысла находилось 46 «работничьих» дворов[24]. Учитывая, что в те времена простонародье вообще жило не очень, мягко говоря, просторно, а в новоосваиваемых местах работники обычно ютились в тесноте, очевидно в каждом из этих дворов жило отнюдь не по одному человеку. Следовательно, всех работников, скорее всего, было не менее 100 чел. Часть, видимо, немалую при большом количестве варниц, составляли квалифицированные специалисты, мастера соляного дела. Но большинство было крестьян, переселённых для заготовки дров и пр.

Не менее важной проблемой оставалось обеспечение работников продовольствием. Сельскохозяйственные угодья не разделялись между дворами, велось единое производство под управлением доверенного лица «компанейщиков» – И.Д. Утятникова. Продукция хранилась на общих складах, откуда выдавалась работникам. Именно о такой организации производства и распределения говорят данные Утятникова об убытках, понесённых промыслом в результате башкирского восстания. В складах, кроме имущества, предназначенного непосредственно для работы на промысле (цренное железо и цренные гвозди, рогожи кулевые для перевозки соли, огромное количество топоров – 1650 штук, 40 телег и 270 саней для перевозки дров до варниц и других грузов по зимнему пути), имелось 6000 аршин толстого холста – несомненно, для постепенной раздачи работникам на пошив одежды, 500 вёдер дёгтя – для смазки многочисленных тележных колёс, очень много продовольствия – муки, зерна ржи и пшеницы, овса, ячменя, конопляного и льняного семени. В описи отмечены неубранные посевы, хотя сложно судить, какую площадь могли занимать 12 загонов пшеницы, 12 загонов овса, 4 загона ячменя, 5 загонов проса, 6 загонов конопли, 4 загона репы[25]. Посевы размещались, скорее всего, на Высоком поле – ближайшем и самом плодородном участке в этой местности, к северу от современного Красноусольского. Поселение, очевидно, находилось на том месте, где на протяжении десятилетий ранее был Соловарный городок – более удобного пункта рядом с соляными ключами нет. Как и в былые времена, поселение окружала острожная стена «для опасения от башкирцев»[26]. Так были восстановлены соляной промысел и Соловарный городок, хотя с этого времени он всё чаще именовался Табынским.

Для соляного промысла выделили леса, ранее также отводившиеся прежним солепромышленникам. Но планы предпринимателей по поводу дальнейшего развития производства, очевидно, были весьма масштабными, если уже в 1732 г. Утятников начал вести переговоры с небезызвестным тарханом Бурзянской волости Алдаром Исекеевым о приобретении дополнительных лесов для солеваренного завода. Продаже воспротивились башкиры Кипчакской волости, также претендовавшие на этот лес. Они созвали совет из представителей множества волостей, на котором постановили леса Утятникову не давать[27]. Очевидно, Утятников не мог покупать лес далеко от промысла, откуда дрова невозможно доставить. На Табынский промысел дрова доставлялись по р. Усолке и её притокам. Видимо, спорный лес находился к югу от верховий Усолки. В восточной части этой вотчины затем сформировалась Гирей-Кипчакская волость, а именно кипчаки воспрепятствовали Алдару заключить сделку.

Кроме коммерческой неудачи Утятникова, данное событие имело иное, более масштабное значение. Как говорил через пять лет (в 1737 г.) один из руководителей Башкирского восстания 1735–1740 гг. Кильмяк-абыз Нурушев о причинах народного движения: «начало сего бунту воспоследовало в прошлом в 732 году», когда собравшийся съезд башкир постановил лес Утятникову не давать и, кроме того, принял решение «ежели и другия кто приедут строить на их землях заводы ж и городы, до того не допущать, в чём и подписались все»[28].

Летом 1735 г. начинаются военные действия повстанцев. Табынский солеваренный завод становится одним из первых объектов нападения. Как писал Утятников в октябре того же года, «в … 1735 году от 7 июля по 4 число августа Уфинского уезду, Табынской, Калчирской, Кипчацкой, Катайской, Тамоянской, Бешеульской, Миркицкой, Дуванской, Юрматинской, Макшинской волостей башкирцы, да помянутых же волостей разных деревень чуваша и татара …, собравшись многолюдством в Табынской завод для грабежа и разграбили … разных припасов и материалов»[29]. Компаньоны-солепромышленники оценили ущерб в 27 331 руб. 32 ½ коп. В ведомости, которую по этому случаю составил Утятников, перечисляются эти потери. Кроме всякого рода припасов и продовольствия упомянуто 13137 пуд. 20 фун. готовой соли, вывезенной восставшими, на сумму 1572 руб. 90 коп., вывезенных к варницам 6245 саж. и невывезенных из леса, но нарубленных 15 305 саж. дров на общую сумму 4934 руб. 50 коп., сожжённые соляной завод, рассольные и хлебные мельницы, «компанейский двор», 46 «работничьих» дворов на сумму 12 245 руб.[30]

В течение ряда последующих лет солепромышленники добивались от правительства возмещения понесённых убытков. Лишь спустя два года после первого нападения на Табынский промысел, 7 июля 1737 г. Кабинет министров принял резолюцию на сообщение Сената «О дозволении в Оренбургской губернии соляным промышленникам безпошлинно торговать разными товарами, во уважение понесённых ими убытков от Башкирских разорений»[31]. Солепромышленникам предоставили право беспошлинной торговли в Оренбургской губернии. Любопытно, в резолюции упоминается договор, который от имени солепромышленников Утятников заключил с башкирами, но ничего не сказано, что это – договор аренды башкирских земель, лишь отмечено, что «они (башкиры – В.К.) не должны впредь того завода разорить и никакого вреда делать»[32].

Очевидно, в резолюции было использовано «разсуждение» И.К. Кирилова, где говорилось: «они ж (солепромышленники – В.К.) объявляют учинённый с башкирцами Табынской волости договор, по которому обязаны завотчики платить за угодьи башкирцом, а напротив того, башкирцы не должны разорять завод и никакого вреда делать»[33]. Из данной формулировки следует, что солепромышленники платили башкирам вовсе не за землю, а за безопасность предприятия.

Стратегическое значение Табынского (Соловарного) городка стало очевидно в ходе Оренбургской экспедиции. Уже 11 апреля 1735 г. И.К. Кирилов в записке в Сенат, возлагая большие надежды на Табынск в деле осуществления планов по освоению Башкирского края, писал: «ещё нужно на … Табынском бывшем городском месте возобновить, и одну роту поселить, зделав защиту по здешнему народу полисадником. А место нужное, что стало по дороге к Оре реке, и земель и угодей довольно, коими владели табынския служилыя люди, и ныне лежат впусте»[34]. Обстановка в крае накалялась, Кирилов понимал, что без столкновений с башкирами не обойтись, поэтому уже в конце апреля отдал распоряжение И. Утятникову построить небольшой острожек в устье р. Усолки для защиты пристани, которую предполагалось использовать для доставки грузов к строящемуся Оренбургу водным путём по Белой. Острожек был построен чрезвычайно быстро – был готов уже к июню 1735 г.[35]

Скорость строительства (один месяц) и выбранное место (острожек был построен в некотором удалении от пристани, до Белой более двух км, от устья Усолки, где планировалось устройство пристани, более четырёх) были не случайны. Утятников решил использовать для нового острожка место, где с конца XVI в. находился Табынский (Курпеч-Табынский) острог, под горой Воскресенской. Очевидно, к 1730-м гг. старые строения основательно разрушились, но должны были сохраниться хотя бы частично валы и рвы, которые можно было поправить. По словам Кирилова, Утятников со своими людьми «в прибавку к острогу зделали земляные рвы с рогатками»[36]. Скорее всего, был сооружён бревенчатый частокол.

По информации Утятникова, сначала его работники, вероятно, в течение июля-августа 1735 г., обороняли сам соляной промысел. Произошло пять нападений восставших, обороняющиеся потеряли семь человек убитыми, одного захватили в плен. Любопытно, что в числе убитых оказалось трое татар[37]. С августа восстановленный острожек подвергается снова набегам повстанцев. К этому времени Утятников со своими работными людьми уже обосновался в нём. Кирилов писал: «когда башкирцы взбунтовали, и тот завод оставили ж, а перешли ис того все люди в новопостроенной по определению Кирилова малой острожек на Белую реку. И воры башкирцы сперва завод разорили и разграбили, а потом к острожку многия чинили набеги, но … Иван Утятников да работными своими людьми да тут же в острожке введённыя солдаты и рекруты только два капральства с башкирцами, выходя из острогу, многократно дрались»[38], «за что его, Утятникова, определил камисарским чином, и о том нижайше просил на чин ево конфирмацы. И по имянному Ея Императорского величества всемилостивейшему указу за собственноручным Ея Императорского величества подписанием, состоявшемуся февраля 11 1736 [году], по 17 пункту, помянутой соляного завода компанейщик Утятников за показанную ево верную службу во укреплении Табынска пожалован камисарским чином»[39]. А Табынск, продолжал Кирилов, «самой малой острожек, при мне зделан, и имел только два капральства, и то большая часть рекрут, а воры башкирцы более 20-ти раз приступали, иногда тысячи по две человек, но с потерянием немалого числа своих воров отстали»[40]. Сам же Утятников добавлял: «и, видя вышепоказанное от воров башкирцов разорение принуждён он, камисар Утятников, с того завода сойтить на пристань и своими наёмными людьми построил город Табынск»[41]. Но в действительности до «города Табынска» было ещё далеко.

В ходе Оренбургской экспедиции и башкирского восстания в лице Утятникова Кирилов нашёл верного и толкового единомышленника, надёжного союзника в реализации своих замыслов. Он рассчитывал, что Утятников сумеет взять под контроль ситуацию в центральной Башкирии. Для чего необходимо было обеспечить его необходимыми полномочиями, материальными и военными ресурсами. Поэтому в декабре 1735 г. в Рассуждении, представленном в правительственный Кабинет, Кирилов просит: «не соизволено ль будет в Табынску к назначенной одной роте другую роту прибавить … да тут же учредить служилых мещеряков, охотников и казаков, из ссылочных человек 300, понеже тот Табынск подле самой воровской Юрматынской волости, и земли и угодья нежели на оных, но на тысячу человек будет, что сам видел»[42].

11 февраля 1736 г. последовал знаменитый указ императрицы Анны Иоанновны за № 6890, в котором были учтены пожелания Кирилова. В пункте 17-м указа говорилось о награждении Ивана Утятникова комиссарским чином, а в пункте № 10 – об образовании табынского казачества: «в Табынску, к назначенной одной роте другую роту прибавить, … да тут же учредить служилых Мещеряков охотников и казаков и ссылочных до трёх сот человек, и земли и угодий им отвесть»[43]. 13 апреля 1736 г. указ И.К. Кирилов вручил Ивану Утятникову с предписанием «привести город Табынск к надлежащему обселению и утверждению, а к оному отвести земли из Солеваренного городка, и буде явится мало, прибавить из воровских башкирских земель вверх и вниз по Белой реке по 20 вёрст в каждую сторону»[44].

Официальный отвод состоялся значительно позже – только в 1759 г. его провёл геодезист Никита Калинин[45]. В 1778 г. Военная канцелярия Оренбургского казачьего войска затребовала с казачьих поселений сведения о занимаемых землях и правах на них в связи с подготовкой к грядущему Генеральному межеванию. От Табынской крепости поступили следующие сведения: «удобной и неудобной земли от крепости по Белой реке вверх до Зигенскаго устья 15 вёрст, вниз близ деревни Курмонтаевой на 14, за Белую реку – примером на 12, к деревне Арметяш (Арметям? – В.К.) в Чёрный лес – на 15, к деревне Берлам (Бурлам – В.К.) – на 11 вёрст на 200 сажен, вверх по Усолию и по Темиясу (Тюлькасу – В.К.) на 20 вёрст». Права на землю считались «по Указу Правительствующаго Сената состоявшемуся в 755 году мая 15 числа» (на 1778 г. здесь проживало 112 служащих казаков, 67 отставных и 254 чел. неслужащих)[46]. Обращает на себя внимание, что отвод, произведённый для Табынской крепости в 1759 г., значительно превышает по размеру земли солепромышленников и стрельцов Соловарного городка в конце XVII в. Дополнительно в отвод были включены территории к югу от р. Усолки, склоны горы Курмантау и значительный участок к востоку от неё. Вероятно, увеличение произошло за счёт передачи казакам «воровских башкирских» земель.

Именно в ходе подавления крупнейшего башкирского бунта началось административно-хозяйственное освоение округи Соловарного городка. Так, служившему в 1739–1741 гг. комендантом Табынской крепости Семёну Филипповичу Кублицкому[47] были выделены (предположительно в 1740-е гг.) земли.

В дальнейшем отведённая территория так и называлась – «отвод Кублицкого». Ему перешли угодья, прилегавшие с запада к Белому озеру (Аккуль). Очевидно, это были «бунтовщичьи земли» башкир Меркит-Минской волости. Но это не был первый случай появления дворянского землевладения в Табынском крае – с 1632 г., как мы уже неоднократно упоминали, южнее р. Усолки была вотчина князей Ураковых[48]. В 1699 г. усольские стрельцы в челобитной упоминали отвод на пристанской поляне «земли в дачю уфинским помешикам ротмистру и порутчику иноземцам»[49].

Тем временем, 10 июля 1736 г. Кирилов с командой прибыл в Табынск, а 14 июля он «настоящей земляной город Табынск о 5-ти бастионах и в нём церковь во имя Вознесения Господня заложил», при этом выразив надежду, что «нынешнею осенью совсем в отделку придёт. Да при том же Табынском определил зделать на первой случай малой медной завод, на котором будет 9 плавильных печей. Ими в каждой год выплавливано будет от 10-и до 15-и тысяч пуд чистой меди… То городовое и заводское строение положил исправить табынскому комиссару Утятникову по вольным наймам по купеческому обыкновению… в будущее лето отпуск меди зачнётся и при новом обселении градские жители от поставки руды, уголья, дров и других к заводу потребностей пропитание получат»[50].

Через полгода, в январе 1737 г. Кирилов уже сообщал: «Табынск, между протчими нужнейшей, в прошедшем лете настоящим городом учинён и земляной вал округлостию две версты зделан, а слободам ландмилицкой, казачьей, купецкой и цеховой места с трёх сторон оного города показаны, и в будущем лете оныя линиею и полредутами прикрыты быть имеют, а чтоб тот город сугубую пользу в ынтересе Ея Императорского величества приносил и нетуне жители задолжены были, определил вблизи на особой угодной речке при горе Ивашковой медной завод сделать, которой ноября 28 дня вышеимянованным камисаром зачат и назван Воскресенским. И с Божиею помощью та работа продолжается вольным наймом и табынскими жительми и ссылочными за кормовые деньги. И ежели печальныя препятствии не воспоследуют, то будущим летом плавка меди занётся; что же касается до соловарного заводу, кой … остался паки пуст, тому впредь быть не надлежит для того, что соли без оной мочно довольство иметь»[51].

Фактически Кирилов положил конец местной солеваренной промышленности, сделав акцент на горной металлургии и военно-административном значении Табынска. После возникновения Оренбургской пограничной линии, рядом с которой лежало огромное и легко доступное Илецкое месторождение, где себестоимость добычи соли была значительно ниже.

Кирилов дальновидно предвидел и перспективы южноуральской металлургии, но строить первый в крае медеплавильный завод в условиях продолжавшегося башкирского восстания было весьма проблематично. Хорошо знавший местность Утятников в очередной раз решил использовать Табынский острог у подножья Воскресенской горы, уже укреплённый в начале восстания в 1735 г. Острог мог использоваться для укрытия строителей завода в случае нападения бунтовщиков. Была построена плотина, строился бревенчатый частокол вокруг места, где предполагалось разместить заводские корпуса. Неизвестно, чем бы это всё закончилось, но 14 апреля 1737 г. Кирилов умер.

Главой Оренбургской экспедиции был назначен Василий Никитич Татищев, государственный деятель, экономист, историк, будущий автор «Истории Российской», человек с очень сложным характером[52]. Кирилов и Татищев, мягко говоря, недолюбливали друг друга. В.Н. Татищев отменил или изменил многие начинания своего предшественника. В некоторых случаях это диктовалось здравым смыслом, но нередко – сохранившейся личной неприязнью. Скорее всего, именно последний фактор сказался на судьбах Табынского края.

Табынская крепость уже была построена, постепенно заселялась казаками, Татищев с ней уже ничего поделать не мог. Но зато он остановил строительство Воскресенского завода, на которое было издержано 1131 руб. казённых денег. Н.И. Павленко писал на этот счёт, что более осведомлённый в горно-рудном деле Татищев был принципиальным противником плана Кирилова построить завод-гигант(?), т. к. известные к тому времени рудники не могли обеспечить его сырьём. Видимо, в данном случае Павленко ошибался, почти фантастический проект строительства грандиозного медеплавильного завода Кирилов планировал осуществить в другом месте (на р. Ик). Отказ продолжать строительство Татищев аргументировал также тем, что «оной зачат в неудобном месте и воды нет»[53]. Вполне вероятно, что с технологической точки зрения действительно завод строить в этом месте было нельзя. Очевидно, что Утятников при выборе места строительства руководствовался в первую очередь вопросами обороноспособности. Что же касается рудной базы, то она была достаточна для обеспечения сырьём небольшого завода, который и предполагал строить Кирилов. Завод не был достроен, в июне 1737 г. на эту местность совершил нападение большой отряд повстанцев, который сжёг и разрушил сооружения. 18 июля 1737 г. было принято решение о прекращении строительства[54].

Ещё в начале строительства из Екатеринбурга и Кунгура по заявке Кирилова были присланы мастеровые – специалисты в металлургии меди. После прекращения строительства они оказались не у дел, разрешения вернуться не давали, но и в Табынске делать было нечего. Их использовали на всякого рода подсобных работах, кормили, чем придётся. В сентябре 1737 г. Утятников написал доношение к руководству экспедиции с просьбой «о выдаче жалованья мастеровым людям, обретаюсчимся в Табынску в работах, которым даётца только правиант»[55].

Аналогичная история с невыдачей жалованья произошла с табынскими казаками. По указу императрицы Анны Иоанновны от 11 февраля 1736 г. и по инициативе Кирилова было образовано табынское казачество. Очевидно, вопросами набора и комплектования занимался Иван Утятников, как представитель Кирилова в Табынске. Летом 1736 г. было набрано около 200 казаков, но в последующие годы «из того числа несколько разбрелось, за тем, что были без пропитания, а осталось ныне в том городе: атаман, есаул, писарь, сотник, хорунжий, квартермистр, да рядовых шестьдесят девять… от … статского советника (Кирилова – В.К.) определено годовое жалованье … казакам по пяти рублей, и при первом их обселении в 1736 году, да в 1737 на первую половину дача им была, но за тем более ничего уже не выдавано»[56]. Как видим, жалованье выдавалось пока был жив Кирилов. Разрешился этот вопрос лишь в 1741 г.

Не в милости у нового командира Оренбургской экспедиции оказался и Иван Утятников. Татищев отстранил «камисара» от военных дел, так как «оной Утятников человек невоенной и служилым людям в команде ево быть не надлежит»[57]. Хотя заслуги Утятникова были именно на военном поприще при обороне Табынского острожка.

Предположительно в конце 1737 – начале 1738 г. был подан донос уфимскому воеводе Шемякину табынским казаком крещёным татарином Романом Исаевым. Последний активно участвовал в боевых действиях на стороне бунтовщиков и, вдобавок, вернулся в ислам, в связи с чем оказался под следствием и угрозой смертной казни. Чтобы себя выгородить, Роман прибегал ко всевозможным уловкам, оттягивая время казни. То он рассказывал следователям о невероятно драгоценном камне, ценою в 1500 руб., «который мог действительно светить и без огня, яко свет, что можно при нём писать», то ему будто было известно месторождение серебряной руды, наконец, вчерашний изменник стал разоблачать Утятникова. Но, как признал Роман, донос на последнего он подал по наущению коменданта Табынской крепости капитана Кулик-Дорогомира[58]. Видимо Утятников продолжал претендовать на первенство в крепости.

Из доступных материалов проступает неординарная и масштабная фигура И. Утятникова. Он прожил яркую жизнь, полную приключений. После разрушения Соловарного городка в 1708 г. он, вероятно, вместе со своими родственниками вернулся в Балахну, где занялся предпринимательской деятельностью. В 1718 г. он поставлял в Тверь по подряду дубовый лес на постройку пушечного корабля[59]. Позже подряжался на сплав караванов с железом с металлургических заводов Среднего Урала по притокам Камы. До 1730 г. Утятников был служителем Иргинского завода Осокиных[60], своих будущих компаньонов по Табынскому соляному промыслу.

Иргинский завод известен как один из центров старообрядчества на Урале, там протекала деятельность одного из идеологов старообрядчества Родиона Фёдоровича Набатова, переманившего на завод множество единоверцев из вотчин Троице-Сергиева монастыря под Нижним Новгородом и в окрестностях Балахны. Очевидно, в их числе был Иван Утятников, в дальнейшем также активный приверженец раскола. Впрочем, раскола придерживались и его компаньоны Осокины, до 1756 г. находившиеся в статусе монастырских крестьян села Еремеева Троице-Сергиевой Лавры[61], а, по данным Н. Модестова, в Нижегородском Заволжье они содержали раскольничьи скиты[62].

О других компаньонах – Винокуровых, Ловушкине – у нас такой информации нет, но, думается, вряд ли существовала бы эта компания вообще, если все её члены не разделяли идеи старообрядчества. Очевидно, что когда было принято решение компаньонами начать восстановление Табынского промысла и Утятникову было поручено непосредственное руководство этими работами, работников он набрал в основном также из старообрядческой среды. Такие коллективы отличались сплочённостью и глубокой религиозностью, граничащей с фанатизмом. Вероятно, это помогло Утятникову не только провести тяжелейшие работы по восстановлению промысла, но и успешно оборонять Табынский острожек.

По данным священника Модестова, именно поэтому в Табынске долго не действовала православная церковь, старообрядец Утятников якобы препятствовал её строительству[63]. Хотя, по имеющимся сведениям, Вознесенская церковь, заложенная Кириловым в 1736 г., в 1738 г. действовала, а в 1739 г. к ней был пристроен придел во имя Казанской Божией матери[64].

Также Модестов передаёт слова П.И. Рычкова, что Утятников «впал в явный раскол, в коем и жизнь свою несчастно кончил»[65]. Якобы на него был подан донос, что он вовлекает в раскол православных людей. Утятников был арестован, его имения конфискованы, а сам он будто бы умер от пыток в застенках Тайной канцелярии. Известно, что уфимский воевода Шемякин, находясь под следствием, обвинял Утятникова в жестокости к башкирам, во взяточничестве, что будто бы тот похвалялся: «Кильмяк и все воры башкирцы, спрашивают ево, Утятникова, буде велит воровать – воруют, а не велит – перестанут». Уже в 1743 г. А. Тевкелев доказывал, что следственное дело об Утятникове было раздуто Татищевым «по злобе на Кирилова», который покровительствовал Утятникову[66].

Можно предполагать, что Утятников действительно пользовался большим авторитетом среди башкир, за счёт чего сумел захватить руководителя восставших башкир Кильмяк-абыза Нурушева в феврале 1737 г.

Утятников, пользуясь знакомством с Кильмяком, пригласил его к себе в гости в Табынск, уговорил поехать с повинной в Уфу, где Кильмяк был арестован[67]. Через 33 года академику И.И. Лепёхину в Табынске рассказывали, как Утятников заманил к себе на пиршество «всех лучших окольных башкирцов», напоил их, частью перебил, а остальных, связав, отправил в Башкирскую комиссию[68]. А спустя ещё 80 лет (в 1850 г.) побывавший в Табынске В.В. Зефиров на основании местных рассказов изобразил душераздирающую драму, как Утятников заманил к себе Кильмяка (Кульмяк-абыз в его статье) и захватил в плен[69].

О дальнейшей судьбе И. Утятникова мало известно. Утверждение Рычкова о его гибели, скорее всего, ошибочно. Утятников был жив начале 1742 г., сохранив своё комиссарское звание, занимал пост управляющего Нерчинскими серебряными заводами в Забайкалье[70]. Возможно, под конец жизни он вернулся на пермские заводы Осокиных. На одном из них, Юговском, метрические книги фиксируют множество Утятниковых[71]. Может, там покоится прах фактического основателя и строителя Табынска? Что касается его работников, многие из них остались в Табынске, кто-то записался в казаки, другие – в мещане.

До сих пор многие табынские жители, а вслед за ними некоторые историки считают, что Табынская крепость и Соловарный городок – один и тот же населённый пункт. Некоторые исследователи категорически отрицают какую-либо связь между ними. С одной стороны, действительно, они располагались в разных местах, Соловарный городок был тесно связан с солеварением, отчего и получил такое название. Табынская же крепость была административным и военным объектом. Произошла также значительная смена жителей. В то же время, несомненна теснейшая связь двух поселений. Табынская крепость построена была недалеко от того места, на котором долгое время находился Соловарный городок, некоторое время этот городок располагался практически на территории будущей крепости (1697/98 – 1708 гг.). Строили крепость в значительной степени бывшие работники соляного промысла, впоследствии составившие основу его населения, а некоторые их потомки до сих пор живут в Табынске. Наконец, как Соловарный городок нередко называли Табынским или Курпеч-Табынским, так и Табынскую крепость в XVIII в. иногда называли Соловарным городком.

А предпринятая в 1730-х гг. попытка возродить солеваренный промысел в Табынском крае не увенчалась успехом. Добыча соли велась только пять лет. И хотя власть возобновила свои права на земли в долине речки Усолки, пользовались ими в дальнейшем служилые люди Табынской крепости, которая стала своего рода продолжением и наследием бывшего Соловарного городка. Часть населения Табынска составили бывшие работники соляного промысла.

В целом история Соловарного городка и Табынской крепости показывает первую попытку организации достаточно значительного промышленного производства на Южном Урале. Длительное время отсюда снабжались солью, важнейшим продуктом, население Уфы, Бирска, окрестностей, немало соли вывозилось в волжские города. Упорным трудом и предприимчивостью русские мастеровые возвели несколько укреплённых городков (острожков), на уровне передовой техники той эпохи организовали производство. Солепромышленность Табынского края стала предтечей великого горнозаводского строительства, превратившего дикую окраину в один из индустриальных центров Российской державы. И символично, что одна из первых попыток выстроить металлургический завод была предпринята в Табынске, который продолжал славные традиции Солеварного городка.

 

[1] Павленко Н.И. История металлургии в России XVIII века. Заводы и заводовладельцы. М., 1962. С. 217–218.

[2] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 1262. Л. 2.

[3] Там же. Д. 1203. Л. 1.

[4] ПСЗ РИ. Т. X/ № 7318. С. 212.

[5] РГАДА. Ф. 353. Оп. 1. Ч. 2. Д. 771. Л. 157.

[6] Там же. Л. 157 об.

[7] Там же. Л. 158.

[8] Некоторые авторы даже утверждают, что будто-бы лишь в 1720 г. состоялось формальное возвращение башкир в российское подданство, а их независимое положение якобы сохранялось вплоть до башкирского восстания 1735–1740 гг. (см.: Азнабаев Б.А. Башкирское общество…С. 336–337). Правда, организаторы Оренбургской экспедиции об этом не догадывались.

[9] РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Кн. 139. Л. 505.

[10] Там же. Л. 505 об.

[11] Там же. Л. 506.

[12] Азнабаев Б.А. Башкирское общество…С. 100–101; Буканова Р.Г. Города-крепости на территории Башкортостана… С. 241.

[13] РГАДА. Ф. 353. Оп.1. Ч. 2. Д. 771. Л. 18.

[14] Там же. Ф. 248. Оп. 3. Кн. 139. Л. 506.

[15] Там же.

[16] Там же. Ф. 353. Оп. 1. Ч. 2. Д. 771. Л. 5.

[17] Там же. Ф. 248. Оп. 3. Кн. 139. Л. 509.

[18] Там же. Ф. 353. Оп. 1. Ч. 2. Д. 771. Л. 171 об. – 172 об. Соль в Нижний Новгород с Табынского промысла «для отпуску в верховые городы» поставлялась в 1733 и 1735 гг.

[19] Там же.

[20] Там же. Л. 156.

[21] Там же. Л. 18.

[22] Там же. Л. 5 об.

[23] ПСЗ РИ. 1737 г. № 7317. С. 212.

[24] РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Кн. 139. Л. 507 об.

[25] Там же. Л. 507 об.

[26] Там же. Ф. 353. Оп. 1. Ч. 2. Д. 771. Л. 5.

[27] Материалы по истории Башкортостана. Т. 6. Сост. Н.Ф. Демидова. Уфа. 2002. № 216. С. 365.

[28] Там же.

[29] РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Кн. 139. Л. 507.

[30] Там же. Л. 507–508 об.

[31] ПСЗ РИ. 1737 г. № 7317. С. 210–214.

[32] Там же. С. 211.

[33] РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Кн. 139. Л. 503 об.

[34] Материалы по истории Башкортостана. Т. 6. № 5. С. 26.

[35] Акманов И.Г. Организация Оренбургской экспедиции и начало восстания 1735 – 1740 гг. // Очерки истории дореволюционной России. Вып. 2. Уфа. 1975. С. 105.

[36] РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Кн. 139. Л. 501 об.

[37] Там же. Л. 507 об.

[38] Там же. Л. 501 и об.

[39] Там же. Л. 502.

[40] Материалы по истории Башкортостана. Т. 6. № 52. С. 104.

[41] РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Кн.139. Л. 507 об.

[42] Материалы по истории Башкортостана. Т. 6. № 52. С. 99.

[43] ПСЗ РИ. Т. 9. (1733–1736 гг.). № 6890. С. 743.

[44] РГАДА. Ф. 1324. Оп. 1. Ч. 3. Д. 7339. Л. 11 об. – 12.

[45] Там же.

[46] Материалы по историко-статистическому описанию Оренбургского казачьего войска. Вып. 4. Оренбург. 1905. С. 76 – 77.

[47] О Кублицких см.: Река времени. 2018 / сост. и отв. ред. М.И. Роднов. Уфа, 2018 (статьи Б.А. Азнабаева и Л.В. Рожковой).

[48] ЦГИА РБ. Ф. И-352. Оп. 1. Д. 374. Л. 16 об.

[49] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 1262. Л. 3.

[50] Материалы по истории Башкортостана. Т. 6. № 116. С. 214.

[51] РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Кн. 139. Л. 503 и об.

[52] См., напр.: Свердлов М.Б. Василий Никитич Татищев – автор и редактор «Истории Российской». СПб., 2009.

[53] Павленко Н.И. Указ. соч. С. 231.

[54] РГАДА. Ф. 248. Оп. 22. Кн. 1540. Л. 236 и об.

[55] Там же. Кн. 1539. № 28. Л. 99.

[56] ПСЗ РИ. Т. XI. № 8346. С. 368.

[57] РГАДА. Ф. 248. Оп. 22. Кн. 1540. Л. 104.

[58] ПСЗ РИ. Т. X. 5 июня 1740 г. № 8125. С. 134–136.

[59] РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Кн. 105.

[60] Корепанов Н.С. Уральские старообрядцы и европейские горные специалисты в XVIII в.: проблема взаимодействия // Немцы на Урале XVII–XXI вв. Нижний Тагил, 2009. С. 28.

[61] Павленко Н.И. Указ. соч. С. 496–497.

[62] Модестов Н. Село Табынское и Вознесенская пустынь. Табынская икона Божией матери. Крестный ход из села Табынскаго в г. Оренбург и другия места Оренбургской епархии. Вып. 31. Оренбург. 1914. С. 17–18.

[63] Там же.

[64] РГАДА. Ф. 1020. Д. 3. Л. 9.

[65] Модестов Н. Указ. соч. С. 18.

[66] Материалы по истории Башкортостана. Т. 6. С. 679.

[67] Там же. С. 386.

[68] Лепёхин И.И. Указ. соч. С. 2.

[69] З-ф-р-в В. [Зефиров В.В.] Поездка в Табынск // Оренбургские губернские ведомости. 1850. 18 ноября.

[70] РГАДА. Ф. 353. Оп. 1. Ч. 4. Д. 28. Л. 1–3.

[71] См.: www. Pokolenia.permkrai.ru.