Вернуться к История гафурийского района

Солепромышленники и служилые люди Табынского Усолья. 1 часть

В.Н. Курмаев

Солепромышленники и служилые люди Табынского Усолья.
1636–1740 гг.[1]

 

Первые десятилетия русского поселения

Примерно с конца XVI в. начинается промышленная разработка соляных источников, располагавшихся в среднем течении р. Усолки близ современного Красноусольского. Сначала добыча соли производилась православным монастырским духовенством,[2] которое но неясной причине к середине 1620-х гг. отошло от солеварения. Усольские источники на некоторое время запустели. Но производство соли ещё продолжалось на Табынском источнике, а разработку его вела уфимская воеводская администрация силами преимущественно дворцовых крестьян. Неизвестно, насколько доходным могло быть это производство, скорее, оно было убыточным, существование его поддерживалось дотациями из воеводской казны. Уездная власть могла пойти на такие издержки в связи с необходимостью обеспечивать служилых людей уезда солью[3]. В середине 1630-х гг. предпринимаются попытки привлечь к разработке соляного промысла частный капитал.

Андрей Жегулёв был первым на Табынском Усолье предпринимателем-солепромышленником из богатого купечества. Кем были его предки, нами не установлено, но очевидно, что они на протяжении нескольких поколений были тесно связаны с торгово-промышленной деятельностью и, в первую очередь, с солеварением. Например, документы начала XVII в., связанные со старинным солеваренным центром России – Тотьмой – упоминают сразу нескольких Жегулёвых, мастеровых местных соляных промыслов[4]. Возможно, родовые корни Андрея Жегулёва восходили именно к Тотемскому Усолью. На то, что Жегулёвы пребывали в солепромышленной среде уже в конце XV в., намекает и то обстоятельство, что примерно в это время в Соль-Вычегодске жила некая Евфимия Козьминична Жигулёва (Жегулёва), выданная замуж за одного из представителей знаменитого семейства Строгановых – Фёдора Лукича[5]. Именно при сыне Фёдора и Евфимии – Анике Фёдоровиче – начинается стремительное возвышение Строгановых. Солеварение же, как известно, было важнейшим источником доходов этой богатейшей семьи.

Ещё один интересный момент. Фамилия «Жегулёв» невольно наводит на мысль о связи её происхождения с названием знаменитых Жигулёвских гор, располагающихся на Самарской луке по правому берегу Волги недалеко от Самары. Естественным образом возникает предположение, что кто-то из предков Жегулёвых жил около этих гор, от названия которых и произошла фамилия. Но, как выясняется, горы Жигули получили своё название не так уж давно, только со времён Екатерины Великой. Названы они были по селу, располагавшемуся у их подножья – Жегули (Жигули). Село это появилось примерно в 1660-х гг., по преданию, его первопоселенцем был некий Жегуль (или Жегулёв?), по которому оно получило название. Но, что важно, село это появилось как поселение работников солеваренного промысла Надеинского Усолья, которое здесь же и находилось! Не был ли этот Жегуль (Жегулёв), очевидно, специалист в солеваренном деле, выходцем из Тотьмы, или из Казани, где в это время было несколько предпринимателей-торговцев Жегулёвых, вероятно, родственников Андрея Жегулёва? Не был ли сам Андрей Жегулёв основателем этого села, ведь именно в это время источники фиксируют его предпринимательскую активность в районе крепости Белый Яр на Волге?[6] Расстояние между этими двумя пунктами (Белый Яр – Жигули – Усолье) по Волге – всего 70–75 км. Правда, легенда называет основателя Жигулей выходцем из Великого Устюга. Но ведь мы не знаем, откуда именно был родом Андрей Жегулёв.

Хотя Андрей Жегулёв, видимо, с самых ранних лет был знаком с солеваренным делом не понаслышке, начинал он свою деловую карьеру с торговли. Мы так и не можем сказать точно, откуда именно он был родом, но очевидно, что довольно долго он жил и занимался какой-то деятельностью в Казани. По этой причине в документах его называли «Казанец».

По доступным материалам возможно довольно точно определить время, когда именно Андрей Жегулёв завладел соляными промыслами и приступил к производству соли. В.А. Новиков приводит данные разрядных книг, из которых следует, что в 7144 г. (1636 г.), когда воеводой на Уфе был Никита Вельяминов, на службе в Уфимском уезде, наряду с детьми боярскими, стрельцами и прочими служилыми людьми, появляются «цренной мастер» и с(о)ловар[7]. Цренный мастер, т. е. специалист по изготовлению цренов – солеваренных котлов, мог быть направлен сюда вместе с соловаром только для разработки соляных промыслов. Иных промыслов, кроме Табынского Усолья, в Уфимском уезде не было. Очевидно, что эти специалисты были направлены на предприятие Жегулёва. Возможно, в числе упомянутых разрядной книгой 37 «деловых людей» подразумевался и он, значит, он также появился на промыслах в 1636 г., или чуть ранее.

Что собой представляло солеваренное предприятие Жегулёва, в некоторой степени можно судить по данным переписи Уфимского уезда за 1647 г. Как сказано в документе, «в Уфинском уезде под каменными горами Усолье, две варницы с црены на откупу за казанцем за Ондреем Жегулевым»[8]. Соль получали посредством вываривания из соляных рассолов, которые в виде источников выходили на поверхность из залегающих на глубине соляных пластов пермского времени. Содержание солей в этих рассолах не было одинаковым и постоянным – в разных местах её выхода она по-разному разбавлялась пресными поверхностными водами. Профессор А.В. Нечаев ещё в начале XX в. определил процентное содержание соли в различных группах Усольских источников – оно простиралось от 2,7 до 4,7%[9]. Несомненно, на большей глубине, по мере удаления от поверхностных вод, этот процент должен быть выше. Именно с целью получения более концентрированного рассола на соляных промыслах копали колодцы, бурили скважины.

Для примера, можно привести данные по другим соляным промыслам страны. В Тотьме с глубины до 90 сажен (186,2 м) извлекали рассол в 2–4, в среднем 3,5%, в Соли Вычегодской – 2,5% с глубины 80 сажен, в Надеинском Усолье – 5% из колодцев, но соль там получалась с большой долей примесей. В крупнейшем на Средней Волге центре солеварения Балахне – с 50-метровой глубины получали рассол в 3–5%, но соль там отличалась горьковатым привкусом за счёт большого содержания солей калия. И только на тогдашних Пермских промыслах (Соль Камская) из скважин глубиной 30–40 сажен получали рассол с содержанием 7–12 и до 15% высококачественной соли[10]. По происхождению Красноусольские источники стоят ближе всего к Пермским и отличались, скорее, относительно небольшой площадью выхода рассолов. По содержанию соли они вряд ли уступали Пермским, поэтому в XVI–XVIII вв. к ним проявляли большой интерес солепромышленники. Соль, из них получаемая, также вряд ли отличалась качеством и чистотой от пермской – Нечаев отмечал очень низкую степень присутствия в ней солей других минералов[11]. Правда, ещё в XVIII в. И.И. Лепёхин отмечал в вываренной из воды Усольских ключей соли наличие кристаллов глауберовой соли[12] – мирабилита. Но это вряд ли могло отрицательно сказаться на её качестве.

Из сказанного следует, что Красноусольские источники – уникальное место выхода на поверхность соляных рассолов, сформировавшихся путём растворения пластов соли пермского времени. И в настоящее время в этом месте существует изобилие больших и малых соляных ключей – на площади в два кв. км, заключённой между двумя бортами ущелья, разделяющего Усольский хребет, вытекает около 250 источников, различающихся как концентрацией соли, так и минеральным составом. Это место и имело в своё время промышленное значение.

Андрей Жегулёв развернул крупное солеваренное производство на Усольских источниках, построив две варницы «с црены». Црен – большой солеваренный котёл, правда, больше похожий на огромный противень или квадратную сковороду. Стороны этого квадрата (иногда – прямоугольника) составляли около 4 саженей, т. е. более 8 метров, по периметру делалась закраина, или борт котла, высотой 8–10 вершков, т. е. менее 50 см. Изготавливали их из железных листов-«полиц», которые скреплялись заклёпками[13]. До того, как в солеварении стали использоваться црены, вместо них использовались круглые котлы-противни значительно меньших размеров.

Соль получали путём выпаривания рассола в цренах. Это требовало огромного количества топлива, поэтому так было важно наличие лесов в ближайших окрестностях. В условиях России того времени большинство наиболее ценных природных богатств объявлялись собственностью государства, или царя, поэтому почти все соляные промыслы считались казёнными. Автоматически становились казёнными леса, прилегавшие к этим промыслам. Были казёнными и леса, окружавшие Табынские соляные промыслы. Солепромышленники, впоследствии сменившие Андрея Жегулёва, вынуждены были арендовать эти леса, а также некоторые другие угодья, у государства, становясь «владельцами». Жегулёв таким владельцем не стал, он был «деловым человеком». В то время «деловыми людьми» называли особый разряд служилых людей, следовательно, и Жегулёв оказался в Табынском крае, скорее, не по собственной инициативе, а для выполнения особого государственного поручения – организации производства соли. Очевидно, главной задачей промысла было обеспечение солью Уфы и Уфимского уезда, следовательно, поручение это исходило от уфимской воеводской администрации. Соответственно, Жегулёву не надо было какого-то особого разрешения для использования казённых лесов.

Леса, которые могли интересовать солепромышленников в данной местности, располагались восточнее соляных ключей, в верхнем течении р. Усолки. По всей России солепромышленники организовывали своё производство на реках, по которым можно было сплавить необходимое количество дров непосредственно к промыслам во время весеннего половодья. Соответственно, леса, в которых солепромышленники заготавливали топливо, практически всегда находились выше по течению этих рек. Документальных данных, где именно заготавливалось топливо для предприятия Жегулёва, у нас нет, зато есть таковые на более позднее время – вторую половину XVII в., когда солеварением на Табынском Усолье занимались другие предприниматели. По этим данным следует, что объектом их интересов были леса по р. Усолке выше по течению от соляного промысла, а также по её притокам, но также в верхнем её течении. Заготовка дров составляла очень важную статью расходов предпринимателей-солепромышленников, в некоторых регионах России эти расходы составляли до половины всех производственных затрат[14].

По материалам переписи 1647 г. можно судить о числе и составе работников соляного промысла Жегулёва: «а у нево во дворе возле острогу живут наёмщики разных чинов гулящие люди»[15]. При определении численности трудность состоит в том, что в дошедших до нас списках в РГАДА и в НА УФИЦ РАН информация о каждом человеке не выделена и записана подряд, от чего бывает трудно определить, к какому лицу какие сведения относятся. Поэтому разные исследователи насчитывали разное число работников. Например, переписчики, копировавшие материалы переписи в московском архиве по заказу Д.С. Волкова, определили это число в 65 чел.[16] Б.А. Азнабаев называет иную величину в 59 чел., при этом отметив, что такого количества работников было слишком много для обслуживания двух Жегулёвских варниц. По его мнению их хватило бы для приведения в действие даже четырёх[17]. Автор этих строк насчитывал 56 жителей Усолья[18], в настоящее время, после детального просмотра обоих списков, мы определяем это число в 57 чел.[19] При этом из них было девять детей.

Перепись не учитывала женщин, но это не значит, что они не проживали в Усолье, об этом говорит наличие маленьких детей. Скорее всего, при преобладании бессемейных мужчин, как минимум, 5–6 работников имели семьи. Взрослых мужчин было 48 чел. Б.А. Азнабаев не совсем верно определяет численность работников, необходимых для обслуживания одной варницы, приводя в пример соляной промысел на Надеинском Усолье под Самарой, где 4 варницы обслуживались 44 работниками[20]. Если обратиться к примеру других солеваренных центров России (Соль Камская, Тотьма), то, действительно, надо признать, бригада постоянных работников на одной варнице составляла 8–10 чел., включая дрововоза, подвозившего дрова от дровяной клади непосредственно к варнице[21]. Но в это число не включались заготовщики дров, в осеннее и зимнее время валившие лес, рубившие его на дрова определённого размера (аршин в длину), свозившие их к речкам, а по весне сплавлявшие до промысла, где дрова вылавливали из воды, просушивали и складывали в поленницы-исады[22].

Исследователи отмечают, что потребление дров на промыслах было огромным. Именно на эту работу солепромышленники выделяли львиную долю производственных расходов. Разумеется, выполнялась эта работа не дрововозом – членом основной, постоянной производственной бригады. Для этого нужны были вспомогательные работники, которых требовалось сверх основной бригады ещё 8–10 чел. и более на одну варницу[23]. В других регионах России это были чаще всего крестьяне близлежащих сёл, нанимавшиеся на сезонную работу заготавливать дрова. На Табынском Усолье Жегулёв вынужден был нанимать работников, как правило, издалека, в т. ч. для заготовки дров, обеспечивать их проживание и даже питание.

Переписью отмечен всего один соловар – «Гришка Деев сын Толменин», вообще на каждую варницу полагалось по одному соловару-«повару» – на предприятии Жегулёва, видимо, из соображений экономии, соловар, очевидно, обслуживал обе варницы. Возможно, часть его функций выполняли опытные помощники – т. н. «подварки». Обращает на себя внимание факт, что 18 работников были выходцами из старых солеваренных центров России – Балахны (5 чел.), Нижнего Новгорода, Большой Соли и т. д., как правило – посадские люди. Очевидно, это и была кадровая основа производства, т. е. бригада, трудившаяся на двух варницах. Вероятно, Жегулёву стоило немалых денег нанять этих людей для работы и жительства в этом практически неосвоенном русскими крае. Подсобные работы, включая заготовку дров, могли выполнять другие жители Усолья, такие, как ясачный татарин Байбулатка Бехтемиров или «крещёный черемисин» Ивашко Микитин, или крепостные люди Петра Каловского и Андрея Приклонского, или четверо дворцовых крестьян, бежавших из Чалнов «от изгону Савы Аристова»[24].

Но этих перечисленных людей было явно недостаточно для обеспечения топливом двух варниц, поэтому думаем, что к этому делу активно привлекали, казалось бы, самую привилегированную часть «наёмщиков» Андрея Жегулёва – отставных стрельцов и иноземцев, которых было 17 чел. Б.А Азнабаев совершенно обоснованно считает, что они осуществляли охрану промысла, к этому можем добавить, что эти люди могли использоваться при конвоировании готовой продукции, которая поставлялась по р. Белой в Уфу, другие уездные города, а также, возможно, в Казань и Нижний Новгород. Факт использования Жегулёвым реки Белой для транспортировки соли подтверждается тем, что сменившие его солепромышленники в этой местности также транспортировали соль на ладьях по Белой, для чего в устье Усолки устроили пристань с амбарами для хранения соли, отчего вся обширная поляна, прилегавшая к пристани, получила название «Пристанская». Наконец, самое главное подтверждение – наличие в конце XVII в. названия «Жегулёва пристань»[25], которая находилась несколько ниже устья Усолки на правом берегу Белой. Те же стрельцы могли использоваться при погрузке и разгрузке ладей. Очевидно, что некоторые работники оказались на соляном промысле как кабальные люди, заняв деньги у Жегулёва, возможно, не все они показаны переписью в качестве кабальных. В числе должников могли оказаться отставные стрельцы, их могли использовать на любых работах.

Несмотря на большие различия, в организации солеваренного производства на Табынском Усолье просматривается очень много сходного с таковым на Надеинском Усолье под Самарой. Надея Светешников владел этим промыслом примерно в те же годы, что и Жегулёв Табынским – с 1631/32 по 1660 г. У Светешникова, как у Жегулёва, на предприятии работали гулящие люди, часть – по найму, другие отрабатывали долги. Причём, касалось это не только работных людей, но и довольно многочисленной (30 чел.) охраны Надеинского промысла, в которой состояло немало «воинских людей», служивших у Светешникова за долги, иногда их заставляли выполнять разные работы[26]. С другой стороны, очевидно, что, в случае возникновения военной опасности, всё мужское население того или иного промысла мобилизовалось на его защиту, для чего на Табынском Усолье построили небольшой острожек. Острожной стеной был обнесён и «двор» Светешникова на промысле, в котором, как и во дворе Жегулёва, проживали гулящие люди[27]. Кроме денежной оплаты за работу, которая производилась в небольшом количестве и должникам – кабальным людям, Жегулёв, как и Светешников, должен был обеспечивать всех жильём и питанием.

Проверка обороноспособности Соловарного острожка очевидно, произошла во время калмыцкого набега в июле 1648 г., когда, по рассказу башкир, калмыки, направлявшиеся к нему, «не дошед Соловарного острожку версты за две или за три погромили деревню Тюлькас ясачную мордву … пошли назад тем же следом, отколе пришли»[28]. Ясно, что калмыки не пошли на Соловарный острожек вовсе не потому, как считает Р.Г. Буканова, что там никого не было[29], а потому, что работные люди укрепились в остроге и захват его явился большой проблемой. Как следует из текста, именно Соловарный острожек, а точнее, его, как полагали калмыки, беззащитное мирное население, были главной целью набега – «захват языков». Но, видимо, разведка калмыков донесла, что острожек намерен обороняться и располагает достаточными для того возможностями. У нас нет сведений о наличии вооружения у защитников Соловарного острожка, но очевидно, что оно было, как и у защитников Надеинского промысла. Калмыкам пришлось ограничиться разорением рядом расположенной деревни и пленением её населения, после чего отряд повернул назад.

Таким образом, Андрей Жегулёв создал в Табынском крае сравнительно крупное промышленное производство мануфактурного типа – какие уже существовали в других солеваренных центрах страны. Это не было сезонное производство, как полагает Р.Г. Буканова[30], серьёзное солеваренное производство с варницами и солеваренными котлами никогда и нигде не было сезонным, всегда работало почти круглый год[31]. Было некогда кустарное производство соли с небольшими котелками на кострах, как, например, во время Великой Отечественной войны, когда остро не хватало соли. Некоторые жители приходили на Усольские ключи и напаривали мизерное количество соли для собственных потребностей. Вероятно, такое происходило и в древности. Но подобное солеварение никогда не являлось товарным. С конца XVI в. возникает именно товарное производство, только по этой причине здесь могли появиться монастыри[32], один из которых, несомненно, был его основателем. Не могли же они существовать рядом с предметом вожделения – соляными ключами – на протяжении долгих десятилетий и не приступить к разработке. Если цели их появления здесь были иными, то ничто не мешало обосноваться в других, более спокойных местах.

Неясны причины и обстоятельства отхода Жегулёва от солепромышленной деятельности. Ранее мы полагали, что она прекратилась из-за разрушений и разорения, которым подвергся Соловарный городок и промысел в ходе башкирского восстания 1662–1664 гг.[33] Но, как выяснилось, примерно в середине или в конце 1650-х гг. соляным промыслом владел другой человек – «москвитин», «садовник»[34] Фёдор Антонов сын Клушин (Клуша). Б.А. Азнабаев сообщает, что уже в 1653 г. «садовник» Фёдор Антонов взял солеваренный промысел в Курпеч-Табынском городке на откуп у казны[35]. В челобитной царю Фёдору Алексеевичу, которую Клушин подал в конце 1677 – начале 1678 г., он пишет: «в давных де годех, во 178-м году (т. е. в 1659 по нашему летоисчислению) получил на откуп соляные ключи «в Курпеч-Табынской волости под Соловарным городком»[36].

Но Жегулёв не исчезает бесследно со страниц документов. В 1662 г. он пытается поверстаться в дети боярские по Уфе[37], в середине 1660-х гг. продолжает наживаться на откупах кабака и рыбных ловель в крепости Белый Яр[38]. Но, очевидно, к солеварению он больше не возвращался.

Итак, в 1653 г. Фёдор Антонов сын Клушин взял на откуп на пять лет Курпеч-Табынский соляной промысел, обязавшись платить в казну по 78 рублей и по 500 пудов соли в год[39]. Очевидно, в 1659 г. он продлил своё соглашение с казной об аренде промысла. Отсюда следует, что до 1659 г. он успешно выполнял условия соглашения с администрацией уезда и промысел благополучно работал. Обстоятельства ему благоприятствовали – несмотря на постоянное присутствие опасности калмыцких набегов, в долину Усолки калмыки не вторгались. Из набега 1648 г., хотя он и был для калмыков неудачным, уфимская воеводская администрация извлекла определённые уроки. Калмыцкая опасность была предметом озабоченности и царского двора, в связи с чем в 1650 г. от имени царя Алексея Михайловича уфимскому воеводе Ф.Я. Милославскому была отправлена грамота, в которой «велено в Уфимском уезде… в Чалнинском и в Курпеч-Табынском городках устроить для обереганья от приходу калмыцких и ногайских воинских людей бело пашенных (свободных от податей – В.К.) конных казаков по сту человек в городке, а государево жалованья на дворовое строение велено дать денег по 8 руб. человеку, да на семена хлеба по 3 чети ржи, по 5 чети овса человеку, да им… земли на паш[ню] по 20 чети и сенных покосов про[тив] Мензелинских белопашенных же стрель[цов]»[40].

Однако прямых документальных свидетельств об исполнении царского распоряжения, не найдено, что дало повод утверждать, будто Курпеч-Табынский городок, в отличие от Чалнинского, так и не был в это время укреплён. Соответственно, не были в нём поселены и белопашенные казаки[41]. Тем не менее, казаки всё же были поселены на Табынском Усолье, более того, им отводилась земля. Известно, например, что в том же 1659 г. приказчик Фёдора Клушина Василий Полубоярьев судился с бобылём деревни Тюлькас Байбахты Байбулатовым, обвиняя его в том, то он охотился в лесу, принадлежавшему Фёдору Клушину, добыв при этом чёрную лису, стоимостью в 1 рубль. В качестве свидетелей привлекли пятерых белопашенных казаков Соловарного городка[42]. Спустя какое-то время тот же усердный приказчик уличил белопашенного казака Соловарного городка некоего Ваську Медкова в том, что он распахал землю, принадлежавшую его хозяину, т. е. Фёдору Клушину[43]. Уфимский воевода А.И. Головин отправил память воеводе Соловарного городка Евдокиму Лопатину, в которой указал: «Медкова за поркою выслать в город на Уфу». Но следствие показало, что Медков дейстовал не самовольно, а в соответствии с земельным отводом, произведённом уфимцем Василием Непейцыным. Василий Непейцын показал, что ещё в 165 году (т. е. в 1657–1658 г.) в соответствии с царским указом и по памяти воеводы Афанасия Нарбекова, было ему «велено отвесть земли бело пашенному казаку Ваське Медкову на пятдесят четвертей»[44]. Как видим, белопашенные казаки в Соловарном городке всё-таки появились, более того, они вовсю пользовались окрестными угодьями, в связи с чем время от времени конфликтовали с соседями. Но отсюда следует, что и Фёдор Клушин обладал здесь различными угодьями – лесом, пахотной землёй, очевидно, и сенокосными лугами.

Наличие сельскохозяйственных угодий на земле, приобретённой Фёдором Клушиным, подразумевает стремление солепромышленника поселить при промысле работников на постоянной основе, которые могли бы сами себя обеспечивать продуктами, в отличие от работников Жегулёва. Это могло бы существенно отразиться на себестоимости производимой соли. Неизвестно, успел ли он это сделать. Но казаки, несомненно, здесь жили, вероятно, в связи с расширением укреплённого поселения, его с этого времени прекращают называть «острог» («острожек»), а называют «городком». Кроме того, с этого времени его всё реже называют Курпеч-Табынским, и всё чаще – Соловарным. Под острогом (острожком) понимали совсем небольшой укреплённый пункт, в котором укрывались жители селения или селений, располагавшихся рядом, в случае возникновения военной опасности. В материалах переписи 1647 г. по Усолью сказано, что работники Жегулёва живут «у нево во дворе возле острогу»[45]. Когда летом 1648 г. работникам промысла стало известно о приближении калмыков, они, очевидно, укрылись в остроге, тем самым продолжение набега для калмыков потеряло смысл – они не собирались вести длительную осаду укрепления. Городком называли поселение, которое всё, или частично (центр) было огорожено «городом» из брёвен. Так жили в Соловарном городке белопашенные стрельцы, до них, в начале XVII в., видимо, так жили работники монастырского соляного промысла.

В середине XVII в., видимо, можно говорить о целой программе возрождения Усолья, инициированной царской администрацией. Видимо, не случайно именно в это время, в том же 1650 г., был возрождён Пречистенский монастырь: «по благословению преосвященного Корнилия, митрополита Казанского и Свияжского в Уфинском уезде в Соловарном городке к Уфинскому Успенскому монастырю построили вновь приписную пустыню, а в ней церковь во имя Пречистые Богородицы Казанские и московских чюдотворцев Петра, Алексея, Ионы»[46]. Практически одновременно для новой пустыни были отведены рыбные ловли на озёрах Аккуль и Куккуль с истоками, оброк за которые в том же году заплатил Андрей Жегулёв[47].

Может быть, соляной промысел в эти годы отобрали у Жегулёва и передали Фёдору Клушину не случайно, а как более перспективному предпринимателю, способному ускорить освоение русскими этого края. Соображения такого рода представляются вполне реальными – Жегулёв был всего лишь «деловой человек», т. е. чиновник на государственной службе, мало заинтересованный лично в развитии промысла. Скорее всего, его просто отстранили от «должности», «уволили», передав промысел «владельцу», предпринимателю, который вкладывал в производство собственные деньги. То, что промысел финансировался при управлении Жегулёва государством, вероятно, подтверждается царским указом уфимскому воеводе И. Фронзбекову (1654–1655 гг.), чтобы «по челобитью Андрея Жегулёва велено Усольские заводные деньги отдать из Государевы казны на Уфе товарищу ево Селиверсту Тарпанову»[48]. То есть, отойдя от должности, Жегулёв просил передать деньги, предназначавшиеся для финансирования соляного промысла, С. Тарпанову – очевидно, должностному лицу Уфимской приказной избы.

Заботы по возрождению Соловарного городка были возложены на уфимскую воеводскую администрацию. В Уфе назначались главные должностные лица городка, например, в 1656 г. упомянутый выше уфимский дворянин Евдоким Лопатин был назначен воеводой Соловарного городка[49]. Возможно, уфимские служилые люди набирали и комплектовали гарнизон городка.

Калмыки, для защиты от которых на Усолье в 1650 г. были поселены белопашенные казаки, видимо, пока больше не беспокоили окрестности. Но его спокойное существование продолжалось недолго – в 1662 г. началось одно из самых мощных башкирских восстаний, осенью 1663 г. значительные силы повстанцев сосредоточились в окрестностях Соловарного городка. Это были объединённые отряды башкир Ногайской и Казанской дорог, ожидавшие подхода башкир Сибирской дороги во главе с сибирским царевичем Кучуком[50]. Другого такого масштабного скопления повстанческих войск близ Соловарного городка в ходе восстания не происходило. И, разумеется, этих сил было достаточно, чтобы сломить сопротивление защитников промысла. В источниках нет точных указаний как были захвачены и разрушены городок и промысел, но очевидно, что одновременно был уничтожен Пречистенский монастырь, а об этом достоверные источники сообщают.

Как сказано в документе, «изменники башкирцы монастырь и церковь разорили, сожгли и крепости подрали»[51]. Относительно даты разорения можно судить по следующим данным: «а со 173-го году (т. е. с 1664/1665 года – В.К.) по 200-й год те рыбные ловли на оброке за той новой пустыни не написаны»[52], так как не было уже самой пустыни. Соответственно, 1663/1664 г. был последним, за который оброк уплатили. То, что с этого времени не было не только Пречистенской пустыни, но и Соловарного городка, следует из текста грамоты царя Алексея Михайловича уфимскому воеводе П.Т. Кондыреву по поводу челобитной Тоймаса Исеншугурова от 14 февраля 1673 г., «а ныне Соловарного городка в том месте и русских жителей никого нет»[53]. Но ещё в 1664 г. в своём наказе уфимскому воеводе Ф. Сомову Алексей Михайлович указал: «в Уфинском уезде на Усолье в Табынском городке для всякого береженья устроить острог туточными жилецткими людьми … и в том Соловарном городке устроить служилых людей конных и пеших, против прежнего (как раньше – В.К.) и Государево жалованье давать им оклад, деньги и хлеб, по прежнему Великого Государя указу»[54]. Но пока этот указ не был выполнен.

Разорение соляного промысла явилось сокрушительным ударом по предпринимательской деятельности Фёдора Клушина. В последующие годы он пытался восстановить производство, но безуспешно. Время шло, возрастали его долги по откупу соляных ключей и по оброку за прилегающую земельную вотчину. Ранее упоминалась грамота царя Фёдора Алексеевича уфимскому воеводе Венедикту Хитрово от 17 апреля 1678 г., которая фактически была реакцией на челобитную А. Койтанова и Т. Исеншугурова по поводу вотчины в долине р. Усолки. Челобитчики считали её землёй своих предков и пытались вернуть, для чего необходимо было отменить статус государственной территории. Очевидно, они прекрасно знали о проблемах Ф. Клушина и хотели использовать невозможность восстановления солеваренного производства в своих интересах[55]. Царь поручил воеводе разобраться, строго наказав, чтобы русские люди башкирских вотчин не занимали. Воевода вскоре выяснил, что Фёдор Клушин «с Уфинского Усолья… откупу и с товару пошлин за прежние годы» только до 1663/1664 г. успел задолжать 1036 руб. Должник оправдывался, «задолжал великими долгами» потому что «за разорением» ничего не сумел построить[56], и просил льготы, чтобы возобновить промысел.

Видимо, вскоре последовал царский указ о передаче промысла другому предпринимателю. Такое право предоставлялось «торговым тутошным уфинским людям и иного города добрым торговым и промышленным людям … тем людям, кто похочет, которым мочно верить»[57]. Вскоре «приискался» «охотник» – уфимский посадский человек Прокофий Кафтанов. Но выяснилось, что права Клушина на соляные ключи были намного больше, чем у простого откупщика.

По грамоте Алексея Михайловича Клушин мог владеть промыслом «[бес пе]рекупу и наддачи владеть вечно в род и род жене и детям ево, чтоб ему в том» обезопаситься «от перекупщиков, кто учнёт Великому Государю впредь бити челом»[58]. Но Кафтанов, видимо, имел большое желание заняться солеварением. Кроме того, он или сам изучил сложное искусство поисков соляных источников, или сумел привлечь к этому делу неизвестного нам специалиста. Очевидно, он подавал не одну челобитную, после того, как ему отказали отвести соляные ключи, принадлежавшие Фёдору Клушину и его сыну Борису, Прокофий подал ещё челобитную, в которой заявил, что по другой, левой стороне речки Усолки он «приискал» новые два ключа[59]. Несомненно, это было выгодно для уфимской воеводской администрации – два откупа за практически один и тот же промысел, или, пока Клушин был не в состоянии платить, получать хотя бы один. В 1678 г. по распоряжению уфимского воеводы уфимец Фёдор Андреевич Ураков отвёл Прокофию Кафтанову соляные ключи по левому берегу Усолки с указанием построить там две варницы, отвёл землю «под анбары… и под всякое дворовое строение, и где дрова класть»[60]. Кроме того, Фёдор Ураков «на отводных ево, Прокофья, … ключах отвёл и велел владеть ему, Прокофью, впредь … построить на усть Усолки речки на Белой реке для пристанища и клади и для отпуску соляного анбар да избу, … да под пашню земли от Усолки реки по Тюлькасской дороге от усаду увал до речки Малого Тюлькасу, да сенных покосов подле той же пашни под увалом»[61]. Всё это отводилось «опричь (кроме – В.К.) дачи садовника Бориса Клушина». Про отвод лесов в документе ничего не сказано, возможно, о них речь шла в несохранившихся частях, данное архивное дело очень ветхое, края листов истлели, очевидно, многие из них не сохранились. Скорее всего, Кафтанову, как и Клушиным, было разрешено заготавливать дрова для промысла в верховьях Усолки и её притоков.

Осведомлённость Прокофия Кафтанова в солеваренном деле просматривается в том, что он получил по отводу совсем небольшие источники, но сумел организовать на них крупное производство соли на две варницы. При отводе было отмечено: «а по осмотру те ключи малы»[62]. Известно, что во многих других местах России при остром дефиците соли даже при наличии незначительных её признаков умели разрабатывать месторождения. Для этого рыли глубокие колодцы или пробуривали скважины. Очевидно, Кафтанов тоже пошёл по этому пути. Источники помалкивают на этот счёт, но зато сообщают, что у Кафтанова было две действующие варницы на левом берегу Усолки, а после него – варницы других солепромышленников. Спустя сто лет, уже в XVIII в. академик И.И. Лепёхин писал именно об этом месте: «по среди самой речки Усолки в трёх местах солёные бьют водовороты. На возточном берегу речки Усолки находится ещё глубокой колодезь, в котором росолу всегда стоит глубиною с лишком на сажень; и росол сей гораздо прянее пред прочими»[63].

Здесь необходимо дать некоторые пояснения. Дело в том, что в XVII–XIX вв. и даже начале XX в. Усолка в районе соляных ключей протекала не совсем там, где течёт сейчас. Русло её проходило примерно по восточному, северному и западному берегам существующих ныне Утиных озёр, совершая тем самым обширную петлю по долине, интенсивно размывая при этом левый берег примерно в месте расположения источника № 11. Автор этих строк не располагает точной информацией, когда именно в течение XX в. русло реки «спрямилось», естественным ли путём, или усилиями проживающих здесь жителей. Как бы то ни было, доступные источники показывают, что за сто лет (с 1670-х до 1770-х гг.) река существенно продвинулась и врезалась в левый берег, при этом она залила часть находившихся здесь соляных ключей. Именно эти залитые ключи подразумевал Лепёхин под «солёными водоворотами», выбивающимися посреди Усолки. Об этом же в начале XX в. писал профессор А.В. Нечаев: «На дне (Усолки – В.К.) заметны выходы обильных родников»[64]. К этому времени, очевидно, под водой оказался и упомянутый Лепёхиным «колодезь», в котором находился особенно концентрированный рассол. Что любопытно, Нечаев определял степень насыщенности рассолов разных источников и пришёл к выводу, что самыми концентрированными из всех источников являются именно эти, на левом берегу Усолки. По его классификации, данная группа источников № 3, имела концентрацию соли 4,7%[65]. Вероятно, упомянутый Лепёхиным колодец был вырыт ещё в период солеваренной деятельности Прокофия Кафтанова. Очевидно, он сумел подготовить определённую базу для своей предпринимательской деятельности.

Но упорного труда оказалось недостаточно для успешной деятельности Кафтанова и его сына Ильи. Их преследовали хронические неудачи. Вот как описываются злоключения: «в Усолье завелись варницами, и у них де згорели две варницы, … одержась (т. е. одолжась – В.К.) у добрых людей и вместо де тое варниц построили они иные варницы, и с црены, и как де они наварили в тех варницах соли и погрузили тое солью лодью и погнали к городу Уфе, и не дошед … де города изволом Божиим потанула, и как де изменники башкирцы изменили Великим Государем, и те де изменники в тех варницах цырены разломали без остатку по себе, и кузницу со всякими соляными и со всякою кузнецкою снастью по цене на две сотни рублёв, а как приходил де калмыцкой Аюка тайша с калмыцкими воинскими людьми и у той у Соли на пристане два анбара соляных с солью и со всяким соловарным заводом и струговыми припасы … сожгли»[66]. Тем не менее, Кафтановы оставались владельцами соляных ключей по левому берегу Усолки примерно до 1704 г.[67]

Неясно, когда именно на промысле возобновилось производство. Видимо, прав Б.А. Азнабаев, считавший, что в конце XVII в. промыслом владела купеческая компания, в которую входили Фёдор Клушин и сын его Борис, Прокофий Кафтанов и сын его Илья, ярославец Семён Лузин, гость Иван Ушаков и его брат Алексей[68]. Сомнительно, что почти полностью разорившиеся Клушины и Кафтановы смогли бы самостоятельно поправить дела и возобновить производство. Новые на промысле люди – Лузин и Ушаковы – могли предложить солепромышленникам свои капиталы с условием участия в дальнейшем действии предприятия и в его прибылях. В 1682 г. Фёдор Клушин подавал две челобитных царям, по первой из них он, видимо, просил сохранения своих прав на Усольские ключи, а по второй почему-то уже просил передать эти права Прокофию Кафтанову[69].

Уже в 1690 г. на промысле действовало 4 варницы, в 1696 г. было произведено 21 138 пуд. соли[70]. Практически отошёл от солеваренной деятельности Прокофий Кафтанов, хотя и сохранял свои права на открытые им источники. Ещё в 1685 г. Кафтановы говорили, что «то де Усолье с Семёном Лузиным в них вопче отдалися ему в наем»[71]. Неизвестна степень участия Семёна Лузина в производстве, скорее всего, он только вкладывал капиталы, а непосредственно владельцами промысла считались Иван и, возможно, Алексей Ушаковы – именно их приказчики заправляли всеми делами на предприятии. В 1696 г., когда Фёдор Гладышев описывал земельные владения в окрестностях Соловарного городка, приказчик Ивана Ушакова Василий Протопопов указывал границы «хозяина своего владенья»[72]. Правда, тот же Василий Протопопов в другом документе назван приказчиком Алексея Ушакова[73]. Также в 1696 г. приказчик А. Ушакова Василий Протопопов дал запись на половничество отставным стрельцам Соловарного городка Максиму Утятникову и Семёну Колесникову[74]. Б.А. Азнабаев упоминает несколько эпизодов, связанных с наймом работников на промысел и пр., в которых фигурируют приказчики только Ивана Ушакова[75].

Очевидно, это было весьма выгодное производство, если представляло значительный интерес для предприимчивых людей. В 1704 г. предприятием уже владел новый человек – иноземец Сергей фон Дорт. Как сказано в грамоте, присланной уфимскому воеводе Акиму Синявину из Приказа Казанского дворца, «оному иноземцу фон Дорту в 1704 году по приговору боярина князь Бориса Алексеевича Голицына с товарищи отданы в солеварном городке Фёдоровск[и]е два ключа Клушина, которые отписаны были у гостя Ивана Ушакова, с строением, с лесами и с сенными покосы, да три ключа, которыми поступился ему, фон Дорту, Прокофий Кафтанов»[76]. Как видим, промысел вместе с варницами и прочими строениями, а также с землёй, был фактически отобран у Ивана Ушакова для передачи фон Дорту. Почему так произошло, неизвестно. Ушаков впал в немилость? Ведь его ближайший сосед и, вероятно, компаньон, Прокофий Кафтанов «поступился ему, фон Дорту», своими тремя ключами, т. е. сумел продать. Правда, в том же документе фон Дорт указал, что «соляные заводы» он купил. Всего же, надо полагать, и на покупку, и на реконструкцию и новое строительство он «издержал… собственных своих денег двадцать тысяч рублёв и больше». У нас нет данных о том, насколько успешно действовало предприятие под управлением фон Дорта, известно только, что ещё в 1704 г. для него была установлена подать в 4 алтына (12 коп.) с рубля. Уже осенью 1707 г. промысел в очередной раз был разрушен в ходе башкирского восстания[77].

Ранее мы упоминали Наказ царя Алексея Михайловича уфимскому воеводе Фёдору Сомову от 1664 г., в котором царь указал восстановить Соловарный городок. Видимо, в первое десятилетие после восстания и разрушения городка его не пытались восстановить ввиду того, что солеваренный промысел не действовал и оборонять было нечего и некого. Хотя Б.А. Азнабаев пишет, что после восстания 1662–1664 годов уфимский воевода ежегодно направлял для защиты промыслов сотню пеших стрельцов во главе с головой из уфимских дворян. При этом починка Соловарного острожка и содержание уфимских стрельцов производились из средств солепромышленников. В частности, только на жалование стрельцам требовалось более 400 четвертей хлеба и 420 руб. в год[78]. Можно допустить, что это относится ко времени, когда солеварением занялся Прокофий Кафтанов, т. е. в самом конце 1670-х – начале 1680-х гг. А в 1681 г. начинается башкирское восстание, происходит набег калмыков и, как уже было сказано, промысел опять разорили. Но и солепромышленники, и государственная администрация не теряли интереса к этому месту. По этой причине в 1684 г. здесь вновь был построен Соловарный, или Усольский, острог. Построен он был «Нагайской, Осинской, Сибирской дорог ясашными чювашею и черемисою, и вотяками»[79]. К этому острогу было «велено перевесть на вечное житьё ис Чебоксар салдат из гулящих людей 200 человек»[80]. Что собой представлял Соловарный острог в это время, достаточно подробно описано в работах Р.Г. Букановой, которая первая ввела в научный оборот блок материалов XVII в. под общим названием «Столп приказа Казанского дворца об Уфимском Солеваренном городке», находящийся в архиве Санкт-Петербургского филиала института российской истории РАН[81].

Стрельцы Соловарного острога в нём не жили, несмотря на его довольно большие размеры – 400 сажен в окружности при шести башнях, не только потому, что их было слишком много, но и в связи с тем, что остроги не предназначались для постоянного проживания служилых людей, в отличие от городков. В остроге размещались церковь, приказная изба, склады боеприпасов и продовольствия. Возможно, там жили воевода, священник, стрелецкий голова, остальные же стрельцы жили в слободе, располагавшейся рядом с острогом[82]. Вообще слобод в это время (1680–1690-е гг.) было, очевидно, две[83] – в одной жили стрельцы («улица стрелецких дворов», вытянувшаяся вдоль левого берега речки Усолки примерно от промысла до её поворота на юго-запад), в другой – работники соляного промысла, скорее всего, она находилась по другую, правую сторону Усолки на уровне стрелецких дворов.

До 1674 г. стрельцам полагалось, кроме денежного, т. н. «хлебное жалованье», которым их должна была обеспечивать государственная администрация, государство брало на себя обязательство обеспечивать служилых людей всем необходимым. Но с указанного года хлебное жалование было отменено, взамен его стрельцам должны были отводить пахотные земли и всевозможные угодья, чтобы они самостоятельно обеспечивали себя продовольствием. 21 июня 1689 г. была издана грамота царей Иоанна и Петра Алексеевичей, по которой уфимскому воеводе Ивану Толстому приказали «учинить» для стрельцов Соловарного городка «Государево жалованье» «против (так же – В.К.) Бирского городка стрельцов». Необходимо было установить «годовые денежные оклады и давати им из уфинских всяких доходов … денег по 4 рубли. А вместо хлебного жалованья устроити их землями против бирских же стрельцов»[84]. Из Уфы был прислан служилый человек Михайло Совин (или Савин) для обмера и отвода усольским стрельцам «под пашню земли ис порозжих диких земель, о которых землях спору и челобитья от кого не будет». Обмерив близ Соловарного городка земли, более или менее подходящие для пашни стрельцам, Совин пришел к выводу, что намеренной земли недостаточно – вместо необходимых 679 десятин «объявилось» только 589, не хватило 90 дес.[85] Чтобы выполнить возложенное на него поручение, Совин записывал в состав пашенных стрелецких земель все угодья подряд. Как несколько позже писали стрельцы в своей челобитной, «и [о]коло городка и слобод, где быть довелось скотиной околице и выгонным лугам, и гумнам, и овинам, и огородом, и он, Михайло, то всё, посегая на нас, написал одною пашенною землёю». В состав пашни он включил и сенокосы по речке Юрмашке – притоку Усолки выше по её течению от Соловарного городка, а также сенокосы вниз по Усолке, ниже устья Чесноковки[86].

Очевидная земельная теснота во многом была обусловлена местными природными условиями. Как писали сами стрельцы в одной из своих челобитных: «а то место приключилось тесное, меж гор и лесов, распространитца негде». Но стрельцам мешало «распространитца» не столько малое количество удобных земель в этой горно-лесной местности, сколько соседство с солепромышленниками. Последним отводилось немалое количество сельскохозяйственных угодий, на которых они в 1680–1690-х гг. активно расселяют работников соляного промысла, чтобы те сами обеспечивали себя продовольствием. Очевидно, эти работники составляли одну из двух вышеупомянутых слобод близ Соловарного острога. Где именно она находилась, точных данных нет, но, вероятно, она могла располагаться к западу от соляных ключей, по правому берегу Усолки, напротив стрелецкой слободы, примерно там, где ныне находится посёлок курорта, близ устья Каменного ручья, сейчас почти пересохшего.

Не располагая достаточным количеством угодий, стрельцы не могли создать полноценных хозяйств. Как можно судить по нескольким челобитным, с которыми усольские стрельцы обращались по этому поводу к царям Иоанну и Петру, чуть позднее – к Петру Алексеевичу, им не хватало продовольствия, они нередко голодали: «с той земли хлеба мало нам становится»[87], «помираем з голоду»[88]. Однако царская администрация указывала, что «многая наша братия стрельцы, покиня свои службы, бежали, а в их места приверставились гулящие [люди], и те гулящие люди от таких тягостей бежали, пожив небольшое время»[89]. Некоторые стрельцы арендовали землю у солепромышленников на кабальных условиях. Например, в 1696 г. отставные стрельцы Соловарного городка Максим Фёдоров сын Утятников и Семён Еремеев сын Колесников дали запись приказчику Алексея Ушакова Василию Протопопову об аренде хозяйской земли исполу[90]. Ещё тогда, когда Михаил Совин отводил землю стрельцам в 1689 г., был поставлен вопрос об их переселении на новое место, но недалеко от соляных ключей. Совин выяснил, что «вниз по реке Усолке за лесом, от городка версты с полторы полянка порозжая, и тое полянку башкирцы Беккул с товарыщи называют своею землёю». Как сказано далее в документе, «во 199 году октября в 21 день (1690 г. – В.К.) … о той спорной земле башкирцу Беккулку был допрос. А в допросе он, Беккулка, про тое спорную землю сказал, что та де земля их куплена, и платят они с тое земли и с вотчины Великих Государей в казну ясак»[91]. В итоге, последовало царское распоряжение: «Усольского городка стрельцом от тое спорной земли отказано, а велено тое земл[ю с вотчи]ною против прежнего из ясаку велеть владеть Табынские волости башкирцом Беккулку с товарыщи»[92]. Данный эпизод показывает, что царская администрация, если не видела необходимости использования территории, передавала её башкирам.

В связи с необходимостью земельного обустройства усольских стрельцов остро встал вопрос о возвращении пристанской поляны под юрисдикцию государства, но, видимо, только тогда, когда царское правительство убедилось в своих правах на эту территорию. Это произошло в ходе обмера и описи земель этой местности уфимским дворянином Фёдором Дмитриевым Гладышевым в конце 1695 – начале 1696 г.[93]

Относительно пристанской поляны в ходе этого обмера Беккул признал, что «та земля … Великого Государя, а не ево, Беккулкова, и до той де земли ему и таварыщем ево дела нет». Когда именно был построен новый острог и городок в устье р. Усолки и в нём были поселены стрельцы, точно неизвестно. Но в июне 1699 г. Соловарный городок как стрелецкое поселение, уже находился примерно на месте современного Табынска, что следует из челобитной стрельцов Соловарного городка Мокея Винокурова «с товарыщи»[94]. Факт переноса военно-служилого поселения на это место не вызывает сомнений. Это, вероятно, стало причиной того, что местное население считает Табынск непосредственным продолжением Соловарного городка, хотя некоторые исследователи эту связь отрицают и даже не признают переноса поселения на пристанскую поляну[95].

Новое поселение вновь стало называться «Соловарным городком». Кроме небольшого острога, который там находился, всё стрелецкое поселение было окружено частоколом – «изгородью», «городьбой». Имеются данные за 1704 г. об этом новом Соловарном остроге: «городового строения 2 башни проезжих, 4 башни наугольных, промеж тех башен острогу около всего городка 277 сажен»[96]. Новый острог был поменьше стоявшего на соляных ключах в 1684 г., длина стен которого, как указывалось, была 400 сажен. На вооружении состояло 3 медных пушки, 1 медная пищаль затинная, 4 железных пищали затинных, зелья (пороху) пушечного 70 пуд., ручного – 30 пуд., 783 железных ядра, 5 пуд. свинца и др. В том же документе зафиксирована попытка открытия при Соловарном городке ещё одного предприятия по освоению местных природных богатств: «в нынешнем 1704 году тот Соловарной городок для заводу будных майданов отослан с Казанского приказу в приказ Большие казны».[97] «Будные майданы» – поташные заводы. Это тоже товарное производство, как и солеварение, а потому здесь упоминается приказ Большой казны, ведавший государственными прибылями.

Для нового городка по итогам описи Фёдора Гладышева были отведены обширные угодья на Пристанской поляне, к северу и к югу от нижнего течения Усолки (пашня и сенокосы), пойменные леса и рыбные ловли вдоль Белой по обоим её берегам от р. Куганак на юге до горы Курман-тау на севере, сенные покосы на левом берегу Белой и рыбные ловли на озёрах Аккуль и Куккуль. Угодья в окрестностях соляных источников и леса в верховьях Усолки и её притоков остались во владении солепромышленников[98].

В этом городке была построена церковь. Ввиду того, что в это время поблизости находился храм во имя Казанской Божией матери – в построенном в 1684 г. близ Соляных ключей остроге – новопостроенная церковь должна была получить другое название. Очевидно, она была названа Вознесенской – в память о разрушенной Вознесенской обители. Таким путём память об этом монастыре могла перейти в название Вознесенского храма, построенного в Табынской крепости в 1730-х гг.[99]

Таким образом, примерно с 1697–1698 г. в долине р. Усолки существовало сразу два крупных русских поселения. Около соляных ключей находился острог, построенный в 1684 г., который после переселения стрельцов, очевидно, должен был поступить в ведение солепромышленников. Кроме острога, в этом месте оставалась слобода, населённая работниками соляного промысла. Близ устья Усолки на реке Белой находился новопостроенный острог, вокруг которого расположились стрелецкие дворы, в свою очередь, также окружённые частоколом, почему поселение изначально называлось городком. Видимо, с самого момента возникновения этой ситуации появилась необходимость каким-то образом различать названия этих двух поселений. В официальных бумагах некоторое время ещё сохранялось старое название «Соловарный», например, в «Указе об учреждении губерний и расписании к ним городов» от 18 декабря 1708 г. к Уфе был отнесён пригородок «Соловарной»[100], хотя к этому времени и остроги со слободами, и городок были уже разрушены. Но, вероятно, среди местных жителей новопостроенный городок всё чаще называли Табынским. Впоследствии это название автоматически переходило ко всем поселениям, которые здесь появлялись в 1730-х гг. – Табынский солеваренный завод Осокиных, Табынский острог Утятникова, Табынская крепость.

В это время в крае уже разгоралось башкирское восстание 1704–1711 гг. В ходе этого мятежа вновь были уничтожены соляной промысел и Соловарный городок. В начале зимы 1707 г. в окрестностях Соловарного городка сосредоточились большие силы повстанцев, которые окружили полк правительственных войск под командованием Петра Хохлова. Полк был разгромлен, его остатки вместе с раненым командиром с трудом смогли пробиться к Соловарному городку[101]. Спасло полк от полного уничтожения неожиданное нападение на повстанцев полусотни стрельцов Соловарного городка во главе с воеводой Якимом Ушаковым[102]. Правда, Б.А. Азнабаев выражает сомнения по поводу возможности и успешности такого манёвра, полагая, что вряд ли 50 стрельцов смогли бы удачно произвести нападение на многотысячный отряд мятежников, только что разгромивший целый полк Хохлова[103].

Но история военного дела знает немало примеров, когда внезапность нападения обеспечивала успех даже при значительном превосходстве сил противника. Несомненно, силы повстанцев были рассредоточены, это следует из длительности осады полка Хохлова и холодного времени года, близ окружённых могла находиться только часть осаждающих, остальные, очевидно, были в лагерях, разбитых около близлежащих деревень, тем не менее, достаточно удалённых от места сражения. Большие сомнения вызывает также высокая боеспособность мятежников, которые за столь продолжительное время и при значительном численном превосходстве так и не смогли сломить сопротивление оставшихся в живых солдат полка, уставших и обессиленных длительной осадой, без пушек и практически без пороха.

А огромные потери усольских стрельцов (40 чел. из 50) свидетельствуют о кровопролитном бое с превосходящим противником. Наконец, вряд ли осаждённые, на выручку которых пришли стрельцы, были безучастными наблюдателями происходящего. Они, очевидно, отбивали обоз, пушки, пленных и т. д.

Но временная победа стрельцов не могла привести к поражению всей повстанческой армии, которая находилась в этой местности и до разгрома полка Хохлова, и достаточно долго – после. Очевидно, с её присутствием следует связать разрушение соляного промысла. Как позже писал об этом фон Дорт, его заводы «в 1707-м году, в башкирскую войну, ими, башкирцами, разорены без остатку»[104]. Соловарный городок был захвачен только в мае следующего, 1708 года. В июне 1708 г. князю А.Д. Меншикову доносили из Казани комендант Н. Кудрявцев и комиссар С. Вараксин: «а прошедшего маия месяца писал к нам с Уфы воевода, что те воры к Соловарному городку приступали и наложа на телеги сухова лесу зажегши подвезли под городовую стену, и тот город и церковь божию выжгли и людей побили, а оставшияся сели в осаде в острожке, и они к тому острожку приступают»[105]. Очевидно, подразумевался новый острожек, построенный в самом конце XVII в. на месте нынешнего Табынска. Как значительно позже писал руководитель Оренбургской экспедиции И.К. Кирилов, «воевода уфинец Ушаков (очевидно, тот же Яким – В.К.) город оставил и со всеми жителями выехал в Уфу, а воры башкирцы после их тот город и завод выжгли и оставили впусте».[106] Табынское Усолье вновь запустело, на этот раз – более чем на два десятилетия.

[1] Опубликовано в сборнике «Исторические портреты». Т. 2. Уфа. 2019. С. 203 – 250.

[2] Курмаев В.Н. Р.Г. Игнатьев и загадки Табынского края. // Река времени. 2013: уникальные свидетельства прошлого. / Отв. Ред. Ю.М. Абсалямов, Р.Н. Рахимов, М.И. Роднов./ Уфа. 2013. С. 142 – 143.

[3]Он же. Очерки истории Табынского края. Уфа. 1994. С. 54.

[4] См.: https://www.booksite.ru/fulltext/tot/maf/ree/8.htm.

[5] Купцов И.В. Род Строгановых. Челябинск, 2005. С. 12.

[6] Буканова Р.Г. Города-крепости на территории Башкортостана в XVI–XVII вв. Уфа, 2010. С. 211–212.

[7] Новиков В.А. Материалы для истории уфимского дворянства. Уфа, 1879. С. 17.

[8] НА УФИЦ РАН. Ф. 23. Оп. 1. Д. 10. Л. 62.

[9] Нечаев А.В. Серно-соляные ключи близ Богоявленского завода. (Труды Геол. Комитета. Вып. 31.) СПб. 1907. С. 9.

[10] Устюгов Н.В. Солеваренная промышленность Соли Камской в XVII веке. М., 1957. С. 34.

[11] Нечаев А.В. Указ. соч. С. 52.

[12] Лепёхин И.И. Продолжение Дневных записок путешествия академика и медицины доктора Ивана Лепехина по разным провинциям Российского государства в 1770 году. Вторая часть Дневных записок путешествия академика и медицины доктора Ивана Лепехина. СПб. 1772. С. 22.

[13] Устюгов Н.В. Указ. соч. С. 38. Для того, чтобы обеспечить герметичность црена, перед налом варки его дно промазывалось тестом из ржаной муки.

[14] См.: https://www.booksite.ru/fulltext/tot/maf/ree/8.htm.

[15] НА УФИЦ РАН. Ф. 23. Оп. 1. Д. 10. Л. 62.

[16] Там же. Л. 9б об.

[17] Азнабаев Б.А. Интеграция Башкирии в административную структуру Российского государства. Уфа. 2005. С. 130.

[18] Курмаев В.Н. Очерки истории Табынского края… С. 55.

[19] РГАДА. Ф. 1209. Д. 6468. Л.130; НА УФИЦ РАН. Ф. 23. Оп. 1. Д. 10. Л. 62–63 об.

[20] Азнабаев Б.А. Указ. соч. С. 130.

[21] Богданов М.В. Соль Соликамска. Соликамск, 2010. С. 26 (см.: https: www.booksite/ru/fulltext).

[22] Там же.

[23] Там же.

[24] НА УФИЦ РАН. Ф. 23. Оп. 1. Д. 10. Л. 62–63 об.

[25] Архив СПб. филиала ИРИ РАН. Колл. 105. Оп. 1. № 11. Л. 13, 60.

[26] Бахрушин С.В. Промышленные предприятия русских торговых людей в XVII веке // Научные труды. Т. II. М., 1954. С. 236–240.

[27] Там же. С. 241.

[28] РГАДА. Ф. 119. 1648 г. Д. 1. Л. 5–6.

[29] Буканова Р.Г. Указ. соч. С. 235.

[30] Там же.

[31] См.: https://www.booksite.ru/fulltext/tot/maf/ree/8.htm.

[32] Курмаев В.Н. Р.Г. Игнатьев и загадки Табынского края… С. 142 – 143.

[33] Курмаев В.Н. Очерки истории Табынского края… С. 59–60.

[34] Слово «садовник» в данном случае образовано от «осадок», «оседать», означало специалиста по солеварению.

[35] Азнабаев Б.А. Башкирское общество XVII – первой трети XVIII вв. Уфа. 2016. С. 102.

 

[36] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 400. Л. 7.

[37] Азнабаев Б.А. Интеграция Башкирии… С. 133.

[38] Буканова Р.Г. Указ. соч. С. 211–212.

[39] Азнабаев Б.А. Башкирское общество… С. 102.

[40] Материалы по истории Оренбургского казачьего войска. Вып. 2. Оренбург, 1903. С. 1.

[41] Буканова Р.Г. Указ. соч. С. 238.

[42] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 486. Л. 1–13.

[43] Там же. Д. 1390. Л. 1–6.

[44] Там же. Л. 8.

[45] НА УФИЦ РАН. Ф. 23. Оп. 1. Д. 10. Л. 62.

[46] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 1200. Л. 6.

[47] Там же.

[48] Там же. Ф. 233. Оп. 1. Д. 73. Л. 55.

[49] Азнабаев Б.А. Уфимский дворянский род Лопатины // Река времени. 2012: Мир южноуральской усадьбы / Отв. ред. Ю.М. Абсалямов, М.И. Роднов. Уфа, 2012. С. 29.

[50] МИБ. Материалы по истории Башкирской АССР. Ч. I. Башкирские восстания в XVII и первой половине XVIII вв. Под ред. А.П. Чулошникова. М. – Л. 1936. № 46. С. 168.

[51] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 1200. Л. 9.

[52] Там же. Л. 8.

[53] Там же. Д. 638. Л. 4.

[54] Там же. Ф. 248. Д. 132. Л. 140.

[55] Дополнения к актам историческим. СПб. 1875. Т. IX. № 31. С. 89.

[56] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 400. Л. 5.

[57] Там же. Л. 6.

[58] Там же. Л. 10.

[59] Там же. Л. 1, 3.

[60] Там же. Л. 2–3.

[61] Там же.

[62] Там же.

[63] Лепёхин И.И. Указ. соч. С. 20.

[64] Нечаев А.В. Серно-соляные ключи близ Богоявленского завода //Труды Геологического комитета. Новая серия. Вып. 31. СПб., 1907. С. 6.

[65] Там же. С. 9.

[66] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 868. Л. 1–3.

[67] Добросмыслов А.И. Материалы по истории России. Ч. 1. Оренбург. 1900. С. 247.

[68] Азнабаев Б.А. Башкирское общество… С. 101.

[69] РГАДА. Ф. 233. Оп. 1. Д. 222. Л. 238, 248.

[70] Там же.

[71] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 868. Л. 3.

[72] Архив СПб. филиала ИРИ РАН. Колл. 105. Оп. 1. №. 11. Л. 48.

[73] Там же. Л. 35.

[74] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 1203. Л. 1.

[75] Азнабаев Б.А. Башкирское общество… С. 102.

[76] Добросмыслов А.И. Материалы по истории России… С. 247.

[77] Там же.

[78] Азнабаев Б.А. Интеграция… С. 131.

[79] Архив СПб. филиала ИРИ РАН. Колл. 105. Оп. 1. Д. 11. Л. 3.

[80] Там же. Л. 23.

[81] Буканова Р.Г. Указ. соч. С. 238–240; Архив СПб. филиала ИРИ РАН. Колл. 105. Оп. 1. № 11.

[82] Архив СПб. филиала ИРИ РАН. Колл. 105. Оп. 1. № 11. Л. 63.

[83] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 1093. Л. 1.

[84] Там же. Л. 3.

[85] Там же. Л 3 об.

[86] Там же. Л. 1–3 об.

[87] Архив СПб. филиала ИРИ РАН. Колл. 105. Оп. 1. № 11. Л. 35.

[88] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 1093. Л. 1.

[89] Там же. Л. 1–2.

[90] Там же. Д. 1203. Л. 1.

[91] Там же. Д. 1093. Л. 3 об.

[92] Там же. Д. 1262. Л. 2.

[93] Архив СПб. филиала ИРИ РАН. Колл. 105. Оп. 1. № 11.

[94] РГАДА. Ф. 1173. Оп. 1. Д. 1262. Л. 2.

[95] Буканова Р.Г. Указ. соч. С. 241.

[96] РГАДА. Ф. 396. Оп. 3. Д. 53. Л. 83.

[97] Там же. Л. 84.

[98] Архив СПб. филиала ИРИ РАН. Колл. 105. Оп. 1. № 11. Л. 13, 14, 42–43, 46, 60, 65, 79.

[99] Сергеев Владимир, протоиерей. История Табынской иконы Божией матери. Издательство «Колокол». 2004. С. 27.

[100] Законы Российской империи о башкирах, мишарях, тептярях и бобылях. Уфа, 1999. С. 20.

[101] Акманов И.Г. Башкирское восстание 1704–1711 гг. // Из истории Башкирии. Учёные записки БГУ. Вып. 35. История. Серия 7. Уфа, 1968. С. 94.

[102] РГАДА. Ф. 248. Кн. 104. Д. 66. Л. 447 об. – 450 об.

[103] Азнабаев Б.А. Интеграция… С. 168.

[104] Добросмыслов А.И. Указ. Соч. С. 247.

[105] Материалы по истории Башкирской АССР. Ч. 1. № 108. С. 248.

[106] РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Кн. 139. Л. 501.